5
... Весь день меня томило какое-то странное чувство. Я все время ощущал, что должен что-то сделать, а что - не мог вспомнить. К вечеру легкий зуд перешел в жгучее нетерпение. Руки чесались, будто помнили то, чего не знал мозг. Мне вдруг нестерпимо захотелось что-то вылепить. Я никогда не занимался живописью, а скульптуры в моем представлении вообще были существами высшими, как боги. Поэтому непонятное желание показалось настолько диким, что я смеялся. Смеясь, я подумал, что, собственно, ничего особенного не будет, если я побалуюсь пластилином. Я зашел в магазин, купил коробочку пластилина, представил себе, как слеплю большой ком и превращу его во что-нибудь живое..., и купил еще одну коробочку. Потом еще. Короче, домой я возвращался нагруженный доброй сотней коробок с детской забавой - пластилином.
Как и обычно в субботу общежитие пустовало, и в комнате я оказался один. На стене висела записка. Ребята просили закупить на неделю крупы и консервов - мы завтракали и ужинали общим котлом - и сообщали, что придут не раньше двенадцати. Я посмотрел на часы: полдесятого. Магазины закроются через полчаса. Тут я вспомнил, что все деньги истратил на пластилин и ужаснулся нелепости своего поступка. Но стоило мне вспомнить о пластилине, как предчувствие чего-то необычного наполнило грудь. Руки, отказываясь мне подчиняться, зашевелились сами, будто лепили что-то.
Не в силах сдерживать нетерпение, я начал распечатывать пластилин, кидая разноцветные палочки на стол. Вскоре на полу хрустели обрывки сорванной упаковки, а на столе возвышалась цветная, пахнущая керосином груда, которую жадно мяли мои пальцы.
Жесткий пластилин, поддаваясь теплу моих ладоней, становился все эластичней. Палочки срастались в мягкие комки, слипались, образуя послушную рукам массу. Часы показывали одиннадцать, когда на столе возник огромный шар размятого пластилина. С этого момента я уже не принадлежал себе. Таинственные могучие силы двигали моими забывшими усталость пальцами. Я лепил с громадной скоростью, закрыв ненужные глаза. Все чувства: зрение, обоняние, слух... вобрали в себя мои, и в то же время не мои, пальцы, вобрали и усилили эти чувства в десятки, в сотни раз.
Яркий свет ударил по глазам и я ощутил дикую боль в руках, в плечах, во всем теле. Потом я услышал шум. Я обернулся и увидел лица товарищей. Видно, они пришли давно и так и стояли у двери, не в силах что-нибудь сказать. Потом мне рассказывали, что это было страшно. Полутемная комната и застывшая в неестественной позе фигура с закрытыми глазами на совершенно белом, лишенном какого-либо выражения лице.
Медленно приходя в себя, я взглянул на стол. Освещенная слабым верхним светом скульптура вернула меня к действительности. Я попытался рассмотреть творение рук своих (своих ли) и не смог. Тягучая пелена затуманила взор и тело мое бессильно обвисло.
Когда я выздоровел, ребята пытались рассказать, как она выглядела, эта пластилиновая скульптура, созданная за один вечер и прожившая одну ночь, но не смогли. Лишь одно они утверждали с полной уверенностью: меньше всего это походило на скульптуру. Какие-то пересекающиеся линии, беспрерывно меняющие окраску, странный элипсоидный профиль, выглядывающий из-за них. Никто не решился рассматривать это внимательно, да и дал бы что-нибудь такой осмотр.
Кто-то хотел подойти к столу и не смог. "Мне в лицо будто бросили битое стекло, - рассказывал он потом, - глаза закололо, я испугался и решил подождать утра".
Они все решили подождать утра. Кто мог думать, что утро начнется так трагически. Ребята были напуганы, растеряны. Они отвезли меня в больницу, а комнату заперли. Возвращались поздно и были совсем рядом с общежитием, когда земля содрогнулась первый раз. Она вздрогнула потом еще и еще. От общежития не осталось и фундамента. Пострадала и больница. К сильному нервному потрясению прибавился двойной перелом ноги. Через два месяца мне разрешили ходить, чувствовал я себя хорошо и товарищи рассказали все. Все, а в общем ничего. Их не за что винить:
потрясения всей ночи были слишком велики. Сперва они думали обо мне, а не о скульптуре, а потом на их глазах гибли товарищи.
Зажила моя нога, привычные заботы наполнили мое время. Лишь иногда, по вечерам, уединившись куда-нибудь, я достаю из кармана маленькую коробочку с пластилином и старательно разминаю его между пальцев, скатывая податливый липкий шарик. И передо мной выстраиваются уродливые зайчики и безгубые лица-карикатуры, неумелые фигурки, вылепленные из пластилина.
6
... он закрыл меня - в чулан - маленькую камеру в дежурной комнате. Я угрюмо уселся на корточки, закурил. Тюрьма преследовала меня, как меченого.
Через час в дежурку втолкнули какого-то мужичка моих лет. Он бодро стрельнул у меня закурить, притулился рядом и весело поведал, что и неделю не успел погулять. Взяли его "за карман", в смысле - задержали во время карманной кражи.
Делать было нечего, мы разговорились. Узнав, что один из сроков он отбывал в Красноярском крае, я по интересовался, не знает ли он Адвоката.
Нет, - ответил воришка, - я лично с ним не встречался. А знать - знаю, как не знать. Адвоката на "дальняках" все знают.
Мне стало приятно, что моя известность на северных зонах - "дальняках" - не погасла. Возникла она после того, как мне, скромному зэку, удалось снять с работы и чуть ли не посадить замполита. Этот зам полит, должно быть, родился оперативником. Вместо того, чтоб сеять в зоне разумное и вечное, заниматься клубом, библиотекой, смягчать, хоть символически, зэковское существование, он все и везде вынюхивал, рас следовал. Пересажал ребят больше, чем самый ярый режимник или оперативник.
На меня замполит обратил внимание в книжном ларьке. В зону каждый квартал привозили на свободную продажу книги. Среди них встречались весьма - дефицитные. Первыми ларек посещали охранники, сперва, естественно, офицеры, потом прапорщики и вольнонаемные. Потом шли активисты, из наиболее авторитетных - председатели разнообразных секций, осведомители, а только потом к книгам допускались простые заключенные. Очередь всегда выстраивалась с утра, обычная сварливая очередь, сдерживаемая и регулируемая активистами в повязках. Ей мало что доставалось, лучшие канцелярские принадлежности, красивые книги уходили пачками. Что-то пересылалось на волю, многое появлялось на зоновской барахолке. На этой барахолке за чай, золото или за деньги, которые котировались гораздо ниже чая, можно было купить все: от черной икры до старинных серебряных часов-луковиц. Но и последние посетители могли кое-что выбрать.
Я никогда не уходил без дефицита, прятавшегося в невзрачных бумажных изданиях. Вкус у всей этой толпы был невысокий, в основном охотились за макулатурой приключенческого плана в ярких глянцевых обложках. Так мне удалось купить отличные сборники М. Цветаевой, Б. Пастернака, И. Северянина, Н. Рубцова, пре красный роман А. Кестлера "Слепящая тьма". До сих пор помню цитату из этого романа о репрессиях 1937 года: "В тюрьме сознание своей невиновности очень пагубно влияет на человека - оно не дает ему притер петься к обстоятельствам и подрывает моральную стой кость". Артур Кестлер первым на Западе описал коммунистические застенки.
Со временем я нашел способ проникать в ларек од ним из первых. Дело в том, что отоварка зэков про исходила по карточкам, где были отмечены их дебет и кредит. Карточки постоянно хранились в продовольственном ларьке, в день книжного базара переносились в помещение школы, где обычно шла торговля. С продавцом этого ларька, толстой бабищей, не равнодушной к подношениям, я наладил контакт быстро. Она очень благосклонно отнеслась к сережкам из серебра тонкой зэковской работы. И вот, в дни книг, я крутился около нее, и она вручала мне ящички с карточками осужденных - помогать нести. Мы проходили сквозь все заслоны, а потом я уже заслуженно пользовался правом первого покупателя.