Стояли наши дома в густом окружении домов деревянных, двухэтажных, добротных, многоквартирных. Там жили люди разные, от воров до учителей, их вселили туда после революции, когда владельцев этих домов выслали еще дальше на Север, а купеческие и дворянские квартиры разгородили, превратив в коммуналки.
Оборудованный спортплощадкой и сквериком был только наш двор, у нас, даже, была беседка, обсаженная кедрами. И, естественно, ребята из коммуналок приходили играть к нам.
Никаких социальных расхождений в те времена среди ребятишек не было, да и быть не могло; после войны мы все одевались одинаково - ситцевые шаровары, футболка на шнуровке вместо пуговиц, синие китайские тапочки или кеты "Два мяча", тоже китайские. Праздничной одеждой служили темные суконные или полушерстяные брюки, белые теннисные туфли, которые начищали зубным порошком и белая китайская рубашка, обязательно заправленная в брюки. Отличия были только в поясах: у кого-то ремни были офицерские, настоящей кожи, а у кого-то с пряжками в виде звезды или якоря из кожзаменителя. Офицерские выглядели нарядней, особенно если имелся ремешок от портупеи, но солдатские были удобней в драке, так как под пряжку еще наваривался свинец.
Дрались часто. Между собой - до первой крови или "до пощады" - кто первый скажет: сдаюсь. Группами: центр на заводских, заводские на шанхайских, заречные на центровых. Мы считались живущими в центре, так что имели право притеснять ребят с окраин города. Хотя, с заречными старались не ссориться, именно за рекой были чудесные озера, где купаться приятней, чем в вечно ледяной Ангаре.
- Мне нельзя, - сказал я Женьке-Барбосу из параллельного 7 "б", - у нас в секции запрещено драться просто так.
- Тоже мне, боксер - обглоданный мосел, - сказал Барбос, и, согнув руку в локте, шлепнул по ней другой рукой, - трусидло!
Может я и был трусоват, но для того, чтоб "стукаться" на переменке с тем, с кем поссорился, особой смелости не требовалось. Это было также обычно, как мериться руками на силу или пускать струю - кто дальше брызнет. А драться по пустками нам запрещал тренер, говоря, что настоящий боксер не должен пользоваться своим преимуществом без должных оснований.
На нас смотрели девчонки, среди которых была и Лиза Застенская, поэтому я сказал:
- Ладно, пошли, посмотрим, кто из нас трусильдо!
Мы пошли за школу, где в березовой рощице решали все свои секретные проблемы, стали друг против друга и Женька спросил:
- До крови или до пощады?
- Мне все равно, - сказал я, давай быстрей, перемена кончается.
- Тогда до пощады, - выбрал Женька наиболее жестокий вариант стукалки, - лови...
Барбос был выше меня, руки у него были длиней, но все его премы были нехитрые: мотнуть левым кулаком, а ударить правым, так что я легко уклонился, хотел врезать ему крюком в открытую челюсть, передумал.
Женька с трудом удержал равновесие, отскочил, посмотрел на меня недоуменно и замахал обеими руками, как мельница, страясь использовать их длину и свой рост.
Я с трудом ушел от этой атаки и несильно двинул его под ложечку.
Барбос постоял, сглатывая воздух, выпучил глаза и вновь пошел на меня, прикрыв лицо сгибом левой руки, а правой тыкая, как поршнем.
Я отвел удар и отскочил.
- Ты чё не дерешься, - возмутился Женька.
Я промолчал, сохраняя боксерскую стойку.
- Он дерется, - сказали со стороны болельщиков, - он тебя уже сто раз мог уложить, если б захотел.
- Тоже мне, боксеришка, - обиделся Барбос и быстро ударил меня в голову.
Я чуть пригнулся, пропуская кулак над головой и опять легонечко ткнул его в поддых.
После полугода занятий в секции движения Барбоса казались мне замедленными и неуклюжими. Я знал, что минут через пять он выдохнется, но ни разу не сможет меня достать. Наш тренер, Мигеров, был семикратным чемпионом РСФСР в наилегчайшем весе. Как все "мухачи", на тренировках он особенное внимание уделял развитию реакции, скорости и резкости. Силенок у меня было маловато для четырнадцатилетнего пацана, многие сверстники, помогающие родителям по дому, а то и сами подрабатывшие на стройках, были гораздо сильней. Но реакция у меня была отменная.
Женьк отдышался и сказал:
- Нет, так я не буду. Ты нечестно дерешься.
- Чего нечестно, - загомонили болельщики, - он тебя жалеет, он уже сто тысяч раз мог тебя уложить.
Что может быть унизительней жалости! Женька бросился на меня, как раненный бык. Пришлось в полсилы ударить его в челюсть.
Он сразу потерял ориентровку, поплыл, и я остановился, опустил руки.
Зазвенел звонок, хорошее основание для прекращения поединка. Я хлопнул Женьку по плечу:
- Пойдем, что ли, ты хорошо дрался, только медленно. Приходи к нам в секцию,я попрошу тренера, может примет.
Барбос недоверчиво посмотрел на меня и заулыбался от уха до уха:
- Правда? Вот здорово бы было! А то, меня все в волейбол тянут, говорят, что руки длинные, и - рост.
Следующим уроком была математика, которую я не любил.
А после уроков меня встретили какие-то темные личности и здорово отлупли. Шпана из полуподвалов дерется жестко, жестоко. А бокс - это спорт, тем более, любительский, "интелигентный" бокс того времени.
Они не упоминали Барбоса, но подразумевали. Потому что приговаривали: "Это тебе не на ринге финтить. Что ж ты падаешь-то, сявка."
Тем ни менее, прямых доказательств не было. А доказательная часть в разборках была важна: не пойман - не вор, у меня просто не было юридического основания обратиться к знакомым уголовникам за помощью. И Женьку отлупить у меня не было основания, одноклассники меня не поняли бы.
А то, что это его дружки - это точно, и к бабке не ходи. Он на другой день так ехидно ко мне подошел, спросил: не на тренировке ли я синяк заработал. Хотя должен был знать, я ему говорил, что тренировки у по понедельникам и пятницам, а нынче всего четверг. Я нарочно ему грубо ответил, мол не твое собачье дело, а он изобразил невинного мальчика: чё, мол, ты такой сердитой, какая, мол, муха тебя? Никакая, говорю, муха меня не кусала, ты сам знаешь, чё я такой злой. А он: да ты чё, откуда мне чё знать? Вообщем, ушел, падла, в полную несознанку!
И такой вежливый все перемены был, что у меня просто не получалось его на драку вызвать. А без оснований меня пацаны осудили бы, тем более после вчерашнего рыцарства во время стукалки.
Витька Харьков - я ему все рассказал - посоветовал выждать. Через пару недель, мол, можно будет настучать, козлу безрогому. Витька в таких делах лучше меня разбирается, он, как говорит папа, в такой среде вырос, в среде борьбы за жизнь, место под солнцем. А у меня через такое долгок время вся злость пройдет, я не злопамятный.
3
Опять меня достают насекомые. Хотя, не знаю, относятся ли к насекомым слизни. Он весь вечер, хлюпая, падали на окна и ползли по стеклам, оставляя жирные следы слизи. Бр-р-р-р-р, мерзость!
Именно они заставили меня забеспокоится, подумав о том, что стекла могут разбиться. Правда, есть еще жалюзи из пластика, довольно плотные. Но в них щели, разгулье для членистоногих. Завтра же посмотрю в складе-магазине стекла. В крайнем случае, можно выставить их из самого магазина.
Очень мне не хватает книг. Любых, так привык читать за полвека жизни. Я и в тюрьмах, и на зонах ухитрялся читать; правдами и неправдами доставал книги. В Краслаге ухитрился, даже, поработать библиотекарем прямо в зоне, правда, недолго. Вот это было счастье!
Опять ночью были голоса. Я взял блокнот, вышел в подъезд и записал, что смог, успел, даже, проставить ударения кое-где. Вот, что получилось: "лехашмид", "коль а-хадашот", "мэфагэр", " а хла", "ле-маазин и м йэкар и м а хла б о кэр", "зэвэль шель бэн адам", "хатихат хара", "мэтумтам, мэтумтэмэт", " э йзэ к э та", "пара-пар а нидф о к эт коль а- э дэр".