Глаза Кристины расширились, и она с ужасом посмотрела на меня:
— Это был не дядя Андрей. В него вселился джинн.
— Только не начинай! — недовольно вздохнул я.
— Но ты же сам видел. И реакция осла, то подтверждает.
— Осёл-то тут при чем?! — искренне удивился я.
— Они их видят, — вместо Кристины ответил её брат, широко растягивая губы в туповатой улыбке и светясь простотой. — Вот зачем нам осёл.
Я тяжело на него посмотрел, но ничего не сказал. Что с умственно отсталого взять? Вместо этого обратился к Кристине:
— Идём, тебе надо забинтовать руку.
Я решил разыскать этого полудурошного потом по следам.
День 8: Ты не один, но, возможно, должен был быть
В себя я пришёл резко. Моё тело сотрясала дрожь, голые руки и босые ноги оледенели. Я огляделся, совсем не понимая, как оказался в лесу. Всё вокруг медленно погружалось в сумрак. Тени деревьев удлинялись, сливаясь друг с другом, по земле стелился свет — тонкий, серебристый, похожий на дым. Сердце пронзило отчаянное понимание того, что со мной произошло: я допустил слабость, разозлился на этого мелкого поганца, поддался эмоциям… Мать прокляла меня.
Я вмиг перестал чувствовать холод, поймав себя на мысли, что прислушиваюсь к своему нутру: а не дышит ли кто-то внутри меня вместе со мной? Потому что тело больше не моё. Всё было тихо. Я снова принадлежал себе. Чтобы не овладело мной, оно вернётся, обязательно вернётся, всегда возвращается. И тут меня осенило: мне нельзя обратно в деревню!
Не помня себя, я побежал сначала в одну сторону, потом в другую. В лесу с каждой минутой становилось всё мрачнее и мрачнее. Где-то надо мной ухнула сова, я дёрнулся с перепуга, запнулся о корень дерева и упал на землю, больно сдирая кожу с локтя. Безумие, безумие… Всю жизнь прожив в деревне, я никак не мог понять, куда мне идти. Я не выдержал и вскричал в темнеющие небеса, выплёвывая слова:
— Почему?! Почему я? Мать, почему ты так поступаешь со мной? — я знал, она слышит. Она всегда слышит. Она везде и всюду, смотрит, следит. — Почему ты позволила этому случиться со мной? Потому что я постарел и не могу больше приносить пользу? Я всегда делал всё как надо…
Где-то рядом хрустнула ветка, я быстро сел и увидел его. Все в деревне считали его новеньким, но я помнил его ещё мальчишкой. Мне он всегда казался каким-то отстраненным, погружённым в свои мысли. Неудивительно, что другие практически его не запомнили, он никогда ни с кем не общался, кроме бабки. Не сомневаюсь, Вера учила его своим колдовским штучкам, но внял ли он хоть чему-то?
— Ты можешь отвести меня в деревню? Кажется, я заблудился, — сказал я.
Пусть выведет к знакомым тропам, а там я разберусь, — думал я.
На его тонких губах мелькнула улыбка:
— Нет, я не могу тебе помочь. Я искал тебя с другой целью. Ты повредился умом и это напрягает.
Меня кольнула странная догадка:
— Я что-то сделал?
— Да, твоей утренней выходки хватило, чтобы решить, что избавиться от тебя будет лучшим решением.
— Что? — не совсем понимая, спросил я. Мой взгляд скользнул по топору в его руке: — Ты можешь просто отвести меня в деревню? Я не виноват в том, что произошло. Это всё она ма…
— Кто? Мать? — устало вздохнул он.
Дурак! Он так свободно произнёс это. Я быстро оглянулся, опасаясь снова потерять над собой контроль:
— Не говори! Солнце уже практически село.
— Только и слышу: мать, мать! Достали, честное слово. У вас что тут культ какой-то?
— Неважно веришь ты в неё или нет, но она настоящая. Она богиня.
— Так значит, это она тебя сделала утром таким бесстрашным? Или потому, что я был безоружен?
Я вскочил на ноги, и резкое движение болью отдалось во всём теле:
— Я понятия не имею! Я ничего не помню! — вскричал я.
— О! Я смотрю, ты зашевелился и ожил. Это хорошо, а то иначе мне было бы скучно, — он сделал шаг в мою сторону, перекинул топор в правую руку.
Я почему-то не мог отвести взгляд от его тёмных, практически чёрных глаз, меня словно парализовало, как кролика. Всеми фибрами души я чувствовал исходившие от него вовсе не добрые намерения, но ничего не мог сделать. Бабка точно его учила, она сделала его зверем. И как только я об этом подумал, он замахнулся топором. Но даже тогда меня не отпустило оцепенение, не мелькнуло ни тени желания сорваться с места. Топор вошёл в плечо, обжигая болью, и врезался в кость, я заорал дурниной, но не двинулся с места.