Он смотрит на пастбище, на Генри, качающего головой и бегающего вдоль линии забора.
— Мне очень жаль, приятель. Я не предлагаю.
— Я не твой чёртов приятель, капитан.
— Я сожалею. Хотел бы я мочь что-нибудь сделать…
— К чёрту твои извинения. Да пошли вы все! — я кричу мимо него, на подполковника, на двух других, которые выходят вперёд, готовые надрать мне задницу.
Капитан Лафлин останавливает их жестом руки и обращается ко мне. Всё его сочувствие, человечность и дружелюбие исчезли. Теперь в нём не осталось ничего, кроме поведения командира и ожидания послушания.
— Собирай свои манатки, капрал. Самолет взлетит через двенадцать часов. Либо ты летишь на нём, либо ты оказываешься в наручниках.
Я на мгновение замираю, усмиряя свой гнев. В результате, понимание, что ничего другого, кроме как подчиниться, не остаётся, укладывается в сознании. Лучше выбрать службу, принять предложение. Тюрьма меня убьёт. Я выпрямляю позвоночник. Встаю по стойке смирно. Отдаю честь. Капитан прищуривается, и где-то в глубине его глаз я вижу тень мелькнувшего сожаления. Я поворачиваюсь кругом, каждый мой шаг – жёсткий и злой – и ухожу внутрь дома. И с такой силой хлопаю внутренней дверью-ширмой, что Рейган подпрыгивает, а Томми роняет свои детальки, его маленькое личико сморщивается, готовое расплакаться.
Боже мой, этот мальчик. Такой милый.
Он вскакивает на ноги и подбегает ко мне. Хватает меня за ногу и тянется вверх:
— Дерек.
Я поднимаю его. Держу.
— Все хорошо, малыш. Прости, что напугал тебя.
Он дотрагивается до моего лица.
— Ты грустишь?
Я стираю с лица все отрицательные эмоции, натягиваю улыбку.
— Нет. Мне просто нужно... мне нужно уехать.
— Куда?
Как вообще можно объяснить это трёхлетнему ребенку?
— Мне... мне нужно кое-что сделать. Я должен поработать морским пехотинцем.
Я слышу, как судорожно вздыхает Рейган.
Томми склоняет голову на бок, внимательно глядя мне в глаза. Чёрт возьми, этот парень так похож на Тома, что аж жутко и больно. Через какое-то время он шевелится, и я опускаю его на пол.
— Хорошо, — говорит он взрослым и слишком понимающим для своего возраста голосом. — Пока-пока. Скоро увидимся.
У меня сжимается горло:
— Да. Мы с тобой скоро увидимся. Я вернусь. Ладно?
Томми подходит к деревянному сундуку и роется в нём. Достаёт маленькую пластиковую фигурку, которую протягивает мне. Это персонаж, которого я знаю как Кабби из «Джейка и пиратов Неверленда». Я вспоминаю, что у Кабби всегда есть карта, он всегда знает дорогу домой, и как найти нужный путь. Я беру его у Томми на память.
— Кабби, — говорит он.
— Кабби, — повторяю я, кладя игрушку в карман.
Рейган всё ещё не смотрит на меня; она сосредоточена на блокноте, в котором всё ещё пишет, сосредоточена на том, чтобы не плакать. Это неудачная попытка, потому что я вижу слёзы, стекающие по её подбородку.
Мне нужна минута, чтобы собраться, прежде чем я смогу попрощаться с ней. Поэтому я поднимаюсь по лестнице в спальню, в нашу спальню, перешагивая через три ступени за раз. Надеваю рубашку. Носки. Зашнуровываю ботинки. Всё остальное оставляю. Оставляю, потому что собираюсь вернуться. Опустив голову, я спускаюсь вниз по лестнице, на этот раз медленно. Рейган всё ещё пишет, не глядя на меня.
Я останавливаюсь перед ней. Опустившись на колени, протягиваю руку и заправляю прядь волос ей за ухо. Она уворачивается от моего прикосновения, а потом шмыгает носом и прижимается щекой к моей ладони. Наконец-то смотрит на меня. Ее голубые глаза блестят. Они мокрые от слёз. Она страдает и очень напугана.
— Не уходи, — её голос срывается.
— Я должен, — я тяжело сглатываю. — Либо это, либо тюрьма.
— Я слышала.
— Я вернусь.
— Ага, — тон её горький, саркастичный, злой. — Если бы мне давали доллар каждый раз, когда я это слышала…
— Я вернусь! — прикасаюсь большим пальцем к уголку её рта. Провожу пальцем по её губам. — Я обещаю.
— Тебе же лучше будет.
Это ритуал. Вы так прощаетесь, используя такие слова, как будто лучше скрыть, что вы на самом деле чувствуете, расставаясь. «Тебе же лучше будет»: не умереть в бою – вполне себе целесообразный вариант.