Рейган тихо плачет, глядя на меня. Ни один из нас не отводит взгляд. Она закрывает рот руками.
Я продолжаю:
— Ты помнишь? Я навещала своего брата в Твентинайн-Палмз, и увидела, как ты бежишь вместе со своим подразделением. Ты посмотрел прямо на меня, и в этот самый момент я поняла, что мы будем вместе навсегда. Ты вышел из строя, подошел ко мне. И поцеловал…Прямо там, старший сержант кричал на тебя перед всем составом этой проклятой базы. Ты даже не спросил моего имени. Ты просто поцеловал меня и вернулся в строй. Из-за этого фокуса тебе светили большие неприятности. Я никогда не предполагала, что встречу тебя вновь, но ты нашел меня. Ты знал моего брата, который в то время был со мной, спустя пару дней ты расспросил его обо мне. Брат ответил, что разрешает нам быть вместе, если я к этому готова, но, если ты разобьешь мне сердце, он разобьет тебе лицо. Ты появился на пороге моего гостиничного номера, одетый в штатское, и отвел меня в Оливковый сад, там мы напились красного вина. Той ночью мы впервые занялись любовью у меня в номере. Ты помнишь ту ночь? Я уверена - помнишь. Я до сих пор помню каждый момент, точно так же, как я помню все другие моменты нашей совместной жизни. Восемь лет. Знаешь, что? Завтра ты отправляешься, и завтра наша восьмилетняя годовщина, годовщина с момента, когда мы первый раз встретились. Когда ты поцеловал меня. Боже, Том. Знаешь, почему я помню все это? Каждый эпизод? Потому что в течение восьми лет ты всегда находился в боевой готовности. Три поездки в Ирак, и сейчас ты отправляешься в третью – в Афганистан. Я скучаю по тебе, Том. Каждый день я скучаю по тебе. Даже когда ты дома, рядом со мной, я скучаю по тебе. Потому что знаю, что в любую секунду ты можешь снова внезапно уехать. Но на этот раз? Ты опять покидаешь меня? Это стало так трудно выносить. Настолько тяжело, что я больше не могу. Не могу, Том. Я не могу смотреть, как ты вновь уходишь, зная, что ты можешь умереть, можешь не вернуться назад. Ты не говоришь мне о том, что произошло с твоим другом Хантером из вашего подразделения, когда он без вести пропал. Я понимаю, что это было болезненно для всех. Слава Богу, Хантер вернулся, но я видела, что с тобой происходило. Ты вызвал меня из базы. Ты сходил с ума от беспокойства, думая, что он мертв. Твой другой друг Дерек тоже был ранен. Я помню все это. Но я просто... Я не думаю, что смогла бы справиться, если бы это случилось с тобой.
Я останавливаюсь. Тяжело сглатываю. С усилием перехожу к признанию:
— Я… каждый раз, когда я читал письмо Тому, здесь я останавливался. И пропускал текст до самого конца. До того момента, где ты пишешь, что любишь его. Я первым прочитал письмо, про себя, прежде чем стал читать вслух ему. Он едва мог шевелиться, и был не в состоянии читать сам. Он был слишком слаб. Поэтому я первый прочитал письмо. И… когда я увидел… — мой голос ломается, — когда прочитал новость… о том, что ты беременна, я запаниковал. Он умирал. Я знал, что он умирает. Он знал, что умирает. И я просто не мог сказать ему. Каждый раз, когда я читал письмо, каждый раз, когда я доходил до этой части, я не мог этого сделать.
Она стоит бледная. Дрожащая. С широко распахнутыми глазами:
— Что?! Дерек, нет… О чём ты говоришь?
Я сжимаю руки в кулаки и произношу самые тяжёлые слова в моей жизни – из всех, которые я когда-либо произносил:
— Том так и не узнал. Он умер, не зная… что ты… не зная… — я зажмуриваюсь, не в силах закончить фразу.
— Он… он не знал? — произносит она придушенно, её голос слабый, пронзительный. — Он не знал про Томми? Он умер… и не узнал, что уже был папой? — слёзы крупными тяжёлыми каплями ползут вниз по её щекам.
— Да, — я не могу смотреть на неё. — Я очень сожалею, Рейган. Я просто… не сдюжил.
— Как ты мог?! — сначала она говорит шёпотом. А потом бросается на меня. Я стою, а она колотит меня кулачками и бьёт ладонями. — Как ты мог! Он был отцом! Он заслуживал знать! Боже… Боже…
Я ловлю её руки:
— Он был не жилец, Рейган! — кричу я. — У него в животе было три пули. Желудочный сок разъедал его изнутри! Мы были в землянке, в глуши, в окружении талибов. Я был ранен. Нас били каждый день. Том умирал несколько грёбаных недель, а я был вынужден на это смотреть! Я каждый день наблюдал, как, чёрт возьми, умирает мой лучший друг! Я держал его в своих руках, делился с ним своей едой, из тех крох, что нам давали. Он отключался, а когда приходил в себя, вспоминал про письмо: «Прочитай мне письмо, Дерек. Прочитай, Дерек. Дерек, письмо». Ближе к концу он едва мог говорить. Ему было так больно, и всё, о чём он мог думать – ты. Если бы я сказал ему, что ты беременна? Том хранил это письмо, не распечатывая, несколько месяцев. Он носил его с собой на десятки патрульных рейдов. Оно было как талисман для него. Если бы он просто сам… сам прочитал это чёртово письмо… но он этого не сделал. И я не смог рассказать ему о тебе. Я был слишком малодушен. Слишком напуган. Немощен. Слаб. Я не смог бы справиться с тем, что эта новость сделала бы с ним, когда он был не в состоянии ничего изменить. Всё, что он мог – это умереть.
Рейган, крича и рыдая, падает на пол и закрывает лицо руками. Я опускаюсь рядом на колени и трогаю её за плечо, но она отталкивает меня:
— Оставь меня в покое! Просто… пожалуйста. Мне нужно побыть одной.
— Ладно, — я встаю. Отворачиваюсь. — Мне очень жаль, Рейган. Она игнорирует меня, не отвечая, и я ухожу, оставив её плачущей на полу в кухне.
Глава 13
Рейган
Когда я просыпаюсь на следующее утро, в доме царит тишина. Смотрю на циферблат будильника: 9.30 утра; я никогда не спала так долго. Вчера, после того как Дерек ушёл, я рыдала до хрипоты. Не в силах подняться, буквально заползла по лестнице к себе в спальню. И плакала, пока не заснула.
Я задвигаю подальше бурю мыслей и эмоций, меня одолевающих, и на цыпочках спускаюсь вниз. На кухонном столе нахожу записку:
Дорогая Рейган.
Томми со мной у нас дома. К нам на пару дней приехали внуки, поэтому он собирается поиграть с ними, и будет у нас целый день. Ни о чём не беспокойся. Действуй, проведи замечательный день.
Ида.
О. Точно. Мой выходной.
Конверт с подарочным сертификатом на столе. Я снова поднимаюсь к себе, принимаю душ, расчёсываю волосы, брею ноги и подмышки, и удаляю волосы в разных других местах. Выглядываю наружу, в зной ранней осени. Слышу звуки со стороны сарая и, глядя туда, вижу Дерека, без рубашки, который разбирает старую крышу. Дранка валится с карниза и падает в кучу. Хэнк стоит на земле и руководит работой, трое его старших внуков разгребают завал, грузя отслуживший материал в огромный красный мусорный контейнер, а также носят наверх по лестнице на крышу квадратные поддоны с тем, что, как я предполагаю, является новой черепицей. Дерек видит меня, распрямляется, опираясь на инструмент, которым убирал старое покрытие. Даже отсюда я чувствую его смятение. Он не машет приветственно, просто смотрит на меня.
Сейчас я не могу разбираться с ним. Просто не могу. Поэтому я только машу рукой. Хэнк и его внуки машут в ответ. Дерек всё так же смотрит на меня, а потом снова берётся отколупывать дранку.
По дороге в Бренхем я врубаю радио на полную и отказываюсь о чём-либо думать. Я легко нахожу спа-салон, и экспансивная рыжая женщина на пару лет постарше меня принимает меня с распростёртыми объятиями. Она представляется как Сэнди, дарит мне мимозу, усаживает в кресло и начинает болтать без умолку, без передышки, рассказывая о моих волосах и об удовольствии, которое мне сегодня перепадёт. Её энтузиазм заразителен, и вскоре я смеюсь вместе с ней и говорю, что она может делать с моими волосами, что хочет, но в разумных пределах. Не обрезать их слишком коротко и не использовать странные цвета. Она согласно машет мне и начинает стричь. Я наблюдаю за тем, как она обрезает несколько дюймов волос снизу, оставляя длину чуть выше плеч. После она проходится по всей голове, добавляя слоёв и придавая причёске форму.