Мысль о том, что я должен оставить Рейган, сводит меня с ума. Моё сердце вырывают из груди. Кажется, я дал обещание, которое не смогу сдержать.
— Я отслужил свой срок. Я исполнил свой долг перед страной, черт побери! Разве я не заплатил сполна, Алекс? Нет? Недостаточно того, что я видел, как убили дюжину моих самых близких друзей? Недостаточно, что я держал своего лучшего друга на руках и смотрел, как он умирает? Мало, что я провел три года, терпя пытки, избиения и допросы? Я никогда не называл талибам ничего, кроме имени, звания и серийного номера. Ни слова больше, Алекс. Но всё же этого недостаточно? Я должен вернуться? Ещё одна миссия... Пошел ты, Алекс! Пошёл ты со своим предложением!
Он смотрит на пастбище, на Генри, качающего головой и бегающего вдоль линии забора.
— Мне очень жаль, приятель. Я не предлагаю.
— Я не твой чёртов приятель, капитан.
— Я сожалею. Хотел бы я мочь что-нибудь сделать…
— К чёрту твои извинения. Да пошли вы все! — я кричу мимо него, на подполковника, на двух других, которые выходят вперёд, готовые надрать мне задницу.
Капитан Лафлин останавливает их жестом руки и обращается ко мне. Всё его сочувствие, человечность и дружелюбие исчезли. Теперь в нём не осталось ничего, кроме поведения командира и ожидания послушания.
— Собирай свои манатки, капрал. Самолет взлетит через двенадцать часов. Либо ты летишь на нём, либо ты оказываешься в наручниках.
Я на мгновение замираю, усмиряя свой гнев. В результате, понимание, что ничего другого, кроме как подчиниться, не остаётся, укладывается в сознании. Лучше выбрать службу, принять предложение. Тюрьма меня убьёт. Я выпрямляю позвоночник. Встаю по стойке смирно. Отдаю честь. Капитан прищуривается, и где-то в глубине его глаз я вижу тень мелькнувшего сожаления. Я поворачиваюсь кругом, каждый мой шаг – жёсткий и злой – и ухожу внутрь дома. И с такой силой хлопаю внутренней дверью-ширмой, что Рейган подпрыгивает, а Томми роняет свои детальки, его маленькое личико сморщивается, готовое расплакаться.
Боже мой, этот мальчик. Такой милый.
Он вскакивает на ноги и подбегает ко мне. Хватает меня за ногу и тянется вверх:
— Дерек.
Я поднимаю его. Держу.
— Все хорошо, малыш. Прости, что напугал тебя.
Он дотрагивается до моего лица.
— Ты грустишь?
Я стираю с лица все отрицательные эмоции, натягиваю улыбку.
— Нет. Мне просто нужно... мне нужно уехать.
— Куда?
Как вообще можно объяснить это трёхлетнему ребенку?
— Мне... мне нужно кое-что сделать. Я должен поработать морским пехотинцем.
Я слышу, как судорожно вздыхает Рейган.
Томми склоняет голову на бок, внимательно глядя мне в глаза. Чёрт возьми, этот парень так похож на Тома, что аж жутко и больно. Через какое-то время он шевелится, и я опускаю его на пол.
— Хорошо, — говорит он взрослым и слишком понимающим для своего возраста голосом. — Пока-пока. Скоро увидимся.
У меня сжимается горло:
— Да. Мы с тобой скоро увидимся. Я вернусь. Ладно?
Томми подходит к деревянному сундуку и роется в нём. Достаёт маленькую пластиковую фигурку, которую протягивает мне. Это персонаж, которого я знаю как Кабби из «Джейка и пиратов Неверленда». Я вспоминаю, что у Кабби всегда есть карта, он всегда знает дорогу домой, и как найти нужный путь. Я беру его у Томми на память.
— Кабби, — говорит он.
— Кабби, — повторяю я, кладя игрушку в карман.
Рейган всё ещё не смотрит на меня; она сосредоточена на блокноте, в котором всё ещё пишет, сосредоточена на том, чтобы не плакать. Это неудачная попытка, потому что я вижу слёзы, стекающие по её подбородку.
Мне нужна минута, чтобы собраться, прежде чем я смогу попрощаться с ней. Поэтому я поднимаюсь по лестнице в спальню, в нашу спальню, перешагивая через три ступени за раз. Надеваю рубашку. Носки. Зашнуровываю ботинки. Всё остальное оставляю. Оставляю, потому что собираюсь вернуться. Опустив голову, я спускаюсь вниз по лестнице, на этот раз медленно. Рейган всё ещё пишет, не глядя на меня.
Я останавливаюсь перед ней. Опустившись на колени, протягиваю руку и заправляю прядь волос ей за ухо. Она уворачивается от моего прикосновения, а потом шмыгает носом и прижимается щекой к моей ладони. Наконец-то смотрит на меня. Ее голубые глаза блестят. Они мокрые от слёз. Она страдает и очень напугана.
— Не уходи, — её голос срывается.
— Я должен, — я тяжело сглатываю. — Либо это, либо тюрьма.
— Я слышала.
— Я вернусь.
— Ага, — тон её горький, саркастичный, злой. — Если бы мне давали доллар каждый раз, когда я это слышала…
— Я вернусь! — прикасаюсь большим пальцем к уголку её рта. Провожу пальцем по её губам. — Я обещаю.
— Тебе же лучше будет.
Это ритуал. Вы так прощаетесь, используя такие слова, как будто лучше скрыть, что вы на самом деле чувствуете, расставаясь. «Тебе же лучше будет»: не умереть в бою – вполне себе целесообразный вариант.
Она дрожит и пытается сдержать рыдания. Наклоняя свое лицо к моему, она целует меня солёно-мокрыми губами. Первой отстраняется и встаёт. Берёт меня за руки и тянет подняться, затем вручает мне сложенный квадрат бумаги:
— Прочитай это, Дерек. Просто... прочитай.
Я кладу письмо в карман на бедре и обнимаю её. Руки Рейган обвиваются вокруг моей шеи, лицо прижимается к плечу, которое становится мокрым от ее слез.
— Мне очень жаль, Рейган. Я обещал тебе…
— Я люблю тебя, — прерывает она меня, слова глухо уходят в мою рубашку.
— И я тебя люблю.
Она тянется ко мне, нежно целует, затем отступает и толкает к двери:
— Иди.
И я иду.
Внутри Хаммера есть место, которое я никогда не хотел бы видеть.
Подполковник, человек лет сорока, с квадратной челюстью и умными глазами, смотрит на меня в течение пары долгих минут. Наконец, произносит:
— Итак, ты и вдова Баррета?
Я в шаге от того, чтобы выкинуть этого штабного писаку вон из машины с зубами, забитыми в его глотку, но Алекс меня опережает:
— Джим? — его голос острый, как бритва. — Заткнись к чёрту. Сэр.
И до самой базы воцаряется молчание. Достойно.
Рассвет следующего дня наступает очень быстро. Теперь я чисто выбрит, волосы коротко острижены и торчат, упакован и застёгнут на все пуговицы, сижу в кузове грохочущего, гудящего военного транспорта. Моё назначение – Кандагар, и я получу дальнейшие распоряжения, как только приземлюсь.
Ура.
Глава 18
Дерек,
ты изменил меня. Ты вернул мне мою жизнь. До встречи с тобой я и не мечтала, что буду любить снова. Никогда не думала, что смогу или буду. Но любовь пришла ко мне в твоём лице.
Итак, как говорится, я надеюсь, ты понимаешь, о чём я, когда говорю, что ненавижу ситуацию, в которой пишу ещё одно проклятое письмо. Я ненавижу писать письма. Это самая тоскливая вещь в мире, но в письмописании я хороша. Кроме всего прочего, у меня в этом достаточно практики.
На этот раз, однако, я в недоумении. Я понятия не имею, что должна сказать. Всё, что я знаю – у нас с тобой было крайне мало времени.
Это моя четвёртая попытка. На кухне в мусорном ведре валяются ещё три скомканных листа. Большинство из них было загублено зачёркнутыми предложениями и слёзными пятнами. Я никогда не отправляла Тому испачканных слезами писем. Я непременно переписала бы письмо, если б такое случилось. Эти испорченные листки говорят об одном: как сильно я тебя люблю. Как буду скучать по тебе. И прочее, прочее, прочее… Но я не напишу про это. Просто не смогу. Я должна написать более серьёзные вещи, те, что у меня на сердце. Что я не могу скрыть или держать в себе. Прости.