— Значит, не доводилось встречаться? — в голосе дежурного лейтенанта послышалось разочарование.
— Все не верите, начальник, — развязно, грубо сказал Игорь Кукудяк. — Говорил вам: эту девчонку я не знаю. Я со Второй Зои шел на танцплощадку. Слышу крик, шум, кто-то пробежал. Я — подальше, еще участником заварушки посчитают. А тут схватили.
— Заливай, — оборвал его лейтенант. — Чего ж вырывался? Ударил мужика.
— Вам бы, начальник, ни за что руки скрутили, то же б небось защищались? Зря держите. Жаловаться буду.
Лейтенант милиции еще раз кинул ленивый взгляд на Юрия. Юрий стоял с явно обескураженным видом.
Солнечный луч, словно разрезав листву тополя у окна, ворвался в дежурку. Длинные лохматые волосы Кукудяка вспыхнули бурым огнем, выпуклее обрисовались толстые красные губы, блеснули красивые диковатые глаза. Рядом с ним Юрию почудилось другое лицо: с приплюснутым носом, выбритыми в ниточку черными усиками. Словно удивляясь своей догадке, Юрий громко, удовлетворенно воскликнул:
— Тарзан!
И дежурный лейтенант и лохматый Кукудяк посмотрели на него с недоумением. А Юрий уже почти не сомневался, что задержанный и есть тот парень, с которым у трамвайной остановки тракторного поселка дрался Валерий Чавинцев, когда «уложил» Митьку Куницына. Видимо, лохматого никто не называл Тарзаном, но Юрий очень уверенно, насмешливо произнес:
— Зря путаешь, парень. Пора кончать.
Кукудяк круто повернул к нему голову на длинной шее, исподлобья кинул тревожный взгляд.
— Я вас не знаю.
— Вспомни получше.
— Чего вспоминать? Прицепился. Тоже мне… «зна-ко-мый»! Видал я тебя в гробу в белых тапочках!
Он отвернулся.
— Брось, говорю, отпираться, — резко сказал Юрий. — Митька Куницын признался.
Перемена, происшедшая с рыжим, была разительна и выдала его. Побелевшие щеки его еще больше втянулись, он дернулся к Юрию, угрожающе наклонил голову.
— Признался? Куница?
— И меня ты знаешь, — хладнокровно, словно бы повторяя то, что всем известно, продолжал Юрий. — Обо мне тебе говорил еще Лешка Пошибин… до того, как его осудили. В марте я с дружком заступился за Ксению Ефремову у Нововербовского клуба. А потом на тракторном вы налетели на моего дружка, не знали, что он боксер, и он обработал вас в отделочку.
Сказал ли что Кукудяк или просто из горла у него вырвался нечленораздельный звук, но по его глазам Юрий явственно понял, что он, Косарев, действительно ему известен. «Хахаль белявенькой», — так они его, наверно, звали. Скучающее, ленивое выражение сбежало с рябоватого лица лейтенанта, он осторожно снял картуз, положил около себя, внимательно слушал.
— Только Митька Куницын хотел лишь старые счеты свести. С Ефремовой. А это ты настаивал опозорить ее. Так и в протоколе записали.
— Ха! Шкуру спасает? — со злым смехом бросил Кукудяк. — Так ему и поверили! Я раньше эту девчонку и во сне не видал… — Он вдруг опомнился, сбавил тон: — Да и вообще все ты заливаешь. Никакого Куницына я не знаю. Говорю, к знакомке шел мимо, а меня схватили. Затянуть в заварушку хотите?
— Петли раскидываешь, Кукудяк, — весело, удовлетворенно сказал ему лейтенант милиции. — То одно показываешь, то другое. Отвечай на вопрос: знаешь Митрия Куницына?
— Какого?
Кукудяк стал путаться. Наконец он признал, что с месяц назад к ним в монтажную бригаду Вербовского стройтреста поступил Дмитрий Куницын. Но знает он его только «шапошно», по работе. Вероятно, Кукудяк понял, что его провели: если бы Куницына арестовали, то он находился бы здесь или уже обоих переправили бы в городскую тюрьму у базара. Он то наотрез отрицал свою вину, то упорно отмалчивался.
Видя, что нового от Кукудяка ничего не добьешься, лейтенант приказал милиционеру отвести его в камеру предварительного заключения.
— Ловко вы его купили, — одобрительно посмеиваясь, сказал лейтенант Юрию. — Сразу видать опытного дружинника. Теперь с нас хватит сведений. Если потребуется Куницына опознать, вызовем. Оставьте адресок.
Юрий попрощался с дежурным, милиционерами и отправился домой.
X
Лишь в конце недели Юрию разрешили свидание с Ксенией. В больницу он пришел вместе с Майей Верниковой, которая уже до этого два раза навещала подругу. Ксения высоко лежала на подушках, и Юрий содрогнулся. Она ли это? Бескровный, словно облепленный кожей лоб выступил выпуклее, нос заострился, руки худенькие-худенькие и даже глаза чужие: огромные на опавшем лице со строгим, не допускающим в себя взглядом. Голова Ксении была забинтована, делая ее похожею на мальчика-подростка, из-под бинта над левым прозрачным, словно пластмассовым ухом, выбилась прядь русых, с золотинкой волос, и это, пожалуй, было все, что напоминало прежнюю Ксению.