— А, так ты не хочешь пить за здоровье своего господина? — каким-то отчётливо безжизненным тоном произнесла Амалаберга. — Так знай, что он подарил тебя мне. Сейчас я прикажу рабам вывести тебя во двор и запороть до смерти. Тебя будут бить долго, так что сначала кожа покроется рубцами, побагровеет и лишь потом лопнет и польётся кровь. Ты потеряешь сознание от боли, но тебя откачают и продолжат пороть. К тому времени кожа уже превратится в лохмотья и начнёт рваться мясо... Бичи намокнут от крови, но их сменят и возьмут новые. Прежде чем умереть, ты ещё успеешь почувствовать, как один из ударов переломит тебе позвоночник... Ты будешь пить?
— Да! — отчаянно закричал Кирп. — Да!
— Прекрасно! — кивнула Амалаберга.
И вновь уже третья чаша оказалась в руках Кирпа. Посерев от страха, мелко дрожа и лязгая зубами, он поднёс её ко рту и медленно выпил. Прошло несколько секунд — и вдруг он выпучил глаза, схватился за сердце и, судорожно дёргая кадыком так, словно ему не хватало воздуха, тяжело рухнул навзничь, разбив затылок о мраморный пол.
Кассиодор вскочил на ноги, несколько мгновений пристально смотрел в широко раскрытые, начинавшие быстро стекленеть глаза сирийца, а затем перевёл взгляд на Амалабергу.
— Зачем ты это сделала?
— Терпеть не могу, когда рабы не торопятся выполнять приказы своих хозяев.
— Это вино было отравлено?
Амалаберга со злой усмешкой отрицательно покачала головой.
— Нет.
— Тогда от чего же он умер?
— Я дала ему понять, что он обязательно умрёт, и он испугался этого, заглянув в лицо собственной смерти. Он умер от того, что слишком боялся умереть!
Глава 26. БЕССМЕРТИЕ ДУШИ
Это был странный сон, странное, невероятное ощущение того, как душа покидает тело и, оставляя его далеко внизу, с бешеной скоростью летит по какому-то длинному тёмному тоннелю. Сознание было отчётливо-ясным и не только не пугалось того, что лишено привычных границ телесности, но, напротив, радовалось фантастическому сиянию, которое ждало его в конце пути. Свет, восхищение и невероятное, неописуемое томление духа...
Неожиданно Боэций понял, что его глаза уже давно открыты, но сияние не исчезало, а становилось всё более осязаемым, и так продолжалось до тех пор, пока он не почувствовал, что находится в камере не один.
— Это опять ты, моя повелительница? — радостно прошептал он, приподнимаясь на ложе.
— Да, мой питомец, ведь я же обещала прийти снова. — Философия уже сидела на краю его ложа и ласково смотрела на изнурённое лицо Боэция. — Ты меня ждал?
— О да, и даже записал нашу первую беседу. Боюсь только, как бы мои старания не пропали даром, если эти таблички попадут в руки моих тюремщиков...
— Неужели ты думаешь, что истина может исчезнуть? Неужели бессмертные идеи слабее, чем грубая тленная материя?
— Надеюсь, что нет, — отозвался Боэций, — иначе жизнь была бы совсем безнадёжна. Однако ты обещала побеседовать со мной на ту же самую тему, на которую в ожидании казни беседовал со своими учениками великий Сократ, — о бессмертии души. И я с нетерпением жду выполнения твоего обещания.
— А мы уже начали этот разговор, — спокойно заметила Философия, — ведь нам предстоит ответить на тот вопрос, который я тебе только что задала. Бессмертие подразумевает нетленность, а следовательно, и нематериальность, ибо всё, что сотворено из материи, тленно. Значит, бессмертно лишь идеальное, а что такое душа, как не вместилище идей, образов и представлений?
— Получается, что если идеи бессмертны, то и их вместилище тоже бессмертно? — обрадованно спросил Боэций.
— О нет, всё далеко не так просто. Поэтому разберёмся по порядку и начнём с главных свойств человеческой души. Скажи мне: чем отличаются душевнобольные от нормальных людей?
Боэций задумался. Философия терпеливо ждала ответа, но, увидев его затруднения, решила подсказать.
— Неужели ты сам никогда не был настолько болен, что впадал в горячку, бредил и вёл себя как душевнобольной?
— Да, — с некоторым удивлением ответил он, — со мной такое бывало, и благодаря твоему вопросу я понял ответ. У душевнобольных нарушена целостность сознания и утрачено их человеческое «Я» Недаром же говорят, что сойти с ума — это умереть при жизни.