Однако, чем ближе он приближался к холму, тем большее беспокойство начинало терзать его сердце. Павлиан поминутно оглядывался и поневоле торопил коня, который недовольно фыркал и тянулся к чахлым придорожным кустам, пытаясь сорвать хоть несколько листьев.
— Подожди, подожди, приятель, — хрипло, сквозь зубы, бормотал конюх. — Если мы доберёмся благополучно, то ты получишь сегодня столько овса, сколько сможешь съесть.
Удивлённый своей неожиданной хрипотой, он откашлялся и снова оглянулся назад. И тут у него сердце упало — по дороге стремительно неслись три всадника: один впереди, а двое других немного сзади. У Павлиана волосы поднялись дыбом, когда он увидел, что за плечами первого всадника зловеще развевается чёрный плащ! Дико вскрикнув, он изо всех сил пришпорил своего жеребца, понуждая его перейти в галоп.
— Быстрее, быстрее, быстрее! — отчаянно кричал он то ли жеребцу, то ли самому себе, уже боясь оглядываться и проклиная свою предыдущую медлительность.
Голодный и усталый жеребец с трудом поддавался понуканиям и всё же, хрипя и роняя пену, взобрался на вершину холма. Здесь Павлиан ещё раз оглянулся, и до него донеслись дикие крики преследователей. Зато там, внизу, по другую сторону неширокого ручья он увидел отряд всадников, на оружии и доспехах которых ярко играло солнце. Это был пограничный дозор византийцев. Теперь уже счёт пошёл буквально на минуты.
Павлиан погнал коня вниз, в то время как его преследователи взбирались на вершину. «Только не споткнись, только не споткнись», — мысленно умолял он жеребца, чувствуя, как в ушах свистит ветер, а перед глазами рябит от пожухлой травы, земли и песка. До ручья оставалось совсем немного, и Павлиан, на секунду подняв голову от конской гривы, успел заметить, что византийцы заинтересовались погоней, повернули коней и поскакали навстречу ему. «Господи, спаси, Господи, спаси!» — шептал он, не смея оглядываться назад.
Именно поэтому он и не увидел того, как первый из взобравшихся на холм всадников резко остановил коня, натянул лук и прицелился. Бешеному перестуку копыт вторило собственное сердце Павлиана, оглушительными толчками отдававшееся в ушах и затмевавшее глаза кровавой пеленой. Ручей был уже совсем рядом, переливаясь на солнце холодными яркими бликами. Но свист ветра в ушах заглушил свист стрелы... Павлиан не успел даже понять, что случилось, как мгновенная адская боль в правом боку вышибла его из седла, но, ещё не успев упасть с лошади, он уже потерял сознание.
Когда конюх очнулся и с величайшим трудом разлепил глаза, то увидел вокруг себя только лошадиные копыта. Сил, чтобы приподнять голову, у него просто не было, зато из гула голосов до него стали доноситься отдельные фразы:
— Это раб, беглый раб, который обокрал своего хозяина! Мы гнались за ним целых два дня и наконец-то настигли...
Голос кричавшего был странно знаком. «Эй, хозяин, ужинать и вина! — вдруг вспомнил Павлиан. — О Боже, ведь это говорят обо мне!» Он сделал отчаянное усилие и всё-таки повернул голову так, что смог разглядеть нескольких византийских воинов, перетаптывавшихся на лошадях по другую сторону ручья. «Это ложь! — хотел закричать он. — Я не раб, а гонец к римскому папе, который гостит у вашего императора... Помогите!»
Но едва он раскрыл рот, как из него густым ручьём хлынула кровь, и Павлиан снова потерял сознание.
Глава 14. ЧЁРНАЯ ПАНТЕРА
Прочитав письма, которые были найдены у гонца и доставлены Кассиодору рабом Тригвиллы, начальник королевской канцелярии погрузился в глубокие размышления. Конечно же, в этих посланиях не было ничего компрометирующего первого министра, да на это было бы странно рассчитывать. В первом из своих писем Боэций сообщал Иоанну I о недавних событиях и, в частности, описывал состоявшийся диспут; во втором — давал папе подробные инструкции, как вести себя и что говорить византийскому императору, чтобы побудить его к отмене своего злополучного эдикта о преследовании ариан. Среди этих советов было и пожелание отказываться от излишне торжественных церемоний, которые Юстин мог устраивать в честь своего гостя, а также ни в коем случае не вести разговоры о возможном восстановлении империи под эгидой Константинополя и даже об объединении двух церквей — западной и восточной.
Возможно, что в этих письмах за самыми общими фразами и советами содержалось и что-то иное, понятное лишь тому, кто их отправлял и кто должен был получить, — в эти коварные и неустойчивые времена язык условностей и тонких намёков достиг своего подлинного совершенства. Существовал и другой, маловероятный вариант — гонцу поручили передать тайное сообщение на словах. В любом случае предъявлять эти письма Теодориху не было никакого смысла. Однако Кассиодор строил совсем иные планы и уже составлял в уме совсем другие письма...