В назначенный день он ожидал её там, сидя верхом на великолепном идумейском жеребце и нетерпеливо посматривая на дорогу. Не сомневался он только в одном — что она приедет; однако всё остальное — каким окажется их свидание и как поведёт себя Амалаберга — зависело от слишком многих обстоятельств, и потому он не загадывал наперёд. Его опыт говорил Корнелию о том, что женская душа непредсказуема, и поэтому уверенность в победе даёт лишь первый вздох, который раздаётся из женских уст в тот момент, когда вступает в дело твёрдая мужская плоть.
Стоял чудесный зимний день, когда подмороженная за ночь земля так весело звенит под конскими копытами, а прозрачный морозный воздух украшает лицо бодрым румянцем. Издалека, от ворот Вероны, доносился нестройный гул голосов, скрип повозок, щёлканье бичей и мычание коров, которых вели на городскую бойню. Сияющее зимнее солнце наполняло оживлённым блеском скромный пригородный пейзаж, и даже оголённые деревья казались тонким акварельным рисунком, нанесённым рукой божественного художника на жёлтое полотно сжатых полей.
Корнелию не пришлось долго ждать, и он даже не успел толком замёрзнуть, когда из городских ворот выехали две всадницы, в одной из которых, умело правившей белой кобылой, он сразу же узнал Амалабергу. Второй, судя по всему, была её служанка. Амалаберга тоже заметила Виринала, потому что вдруг осадила лошадь и, повернувшись к своей спутнице, что-то сказала ей, после чего та поехала обратно. Корнелий сразу же повеселел: раз девушка отсылает служанку — значит, она ждёт от свидания чего-то такого, что предстоит скрывать!
Застыв на месте, он ждал приближения Амалаберги и, лишь когда расстояние сократилось до двух стадий, тронул жеребца и шагом поехал ей навстречу. В светло-серой шерстяной столе, серебристом плаще и изящном головном уборе Амалаберга была очень хороша собой, а смущённый вид и тонкий румянец делали её необыкновенно соблазнительной. По правилам этикета ему полагалось заговорить первым, но он намеренно затягивал паузу, улыбался и с удовольствием смотрел на девушку.
В любое другое время Амалаберга бы мгновенно возмутилась и повернула обратно. Но теперь она чувствовала, что с ней происходит что-то непонятное для неё самой, поэтому лишь отводила глаза и растерянно покусывала губы, которые приобретали всё более алый оттенок. Ей казалось, что она виновата перед Вириналом, что ей нужно перед ним оправдаться, и это смущало и сбивало с толку Амалабергу, которая никогда раньше не испытывала ничего подобного. Из-за своей неопытности в подобных делах она даже не задумывалась над тем, что желание оправдаться возникает как следствие желания нравиться, и не просто нравиться, а именно этому человеку. Ну а это последнее желание уже верный признак любви.
— Здравствуй, — наконец произнесла она. — Я приехала, потому что... Я хочу сказать, что...
— Не надо оправдываться, моя драгоценная, — вдруг весело сказал Виринал, прекрасно поняв её состояние. — Ты приехала, и я уже счастлив!
Он наклонился в седле и ловко поцеловал её в губы, так что она не успела ни удивиться, ни отстраниться, покорно принимая его поцелуй.
— Едем! — отрываясь от её тёплых губ, решительно сказал Корнелий, и Амалаберга послушно, даже не спросив, куда, подобрала поводья и поскакала рядом с Вириналом.
Они быстро промчались через рощу по старой лесной дороге, проехали под аркой ворот и вскоре уже слезали с лошадей, отдавая их на попечение проворных молчаливых рабов. Амалаберга вела себя так, словно находилась в каком-то лунатическом сне: не стала рассматривать виллу или расспрашивать, кому она принадлежит, а всё так же молча позволила Корнелию взять себя за руку и провести внутрь. Тот же действовал уверенно и решительно, руководствуясь классическим правилом любого ловеласа: пока женщина не говорит «нет», надо успеть зайти как можно дальше, чтобы пресечь все возможные пути к отступлению.
Поэтому он быстро провёл её через внутренние покои, не давая возможности остановиться и оглядеться, в кубикул. Здесь царила волнующая полутьма — темно-бордовые занавесы были плотно задвинуты, горел единственный масляный светильник, стоявший на столике перед широким ложем, от белоснежных покрывал которого исходил аромат жасмина. В комнате было тепло от бронзовой жаровни, таинственно светившейся раскалёнными углями, и тихо — даже снаружи не доносилось ни малейшего звука, словно во всём доме, кроме них, никого не было.