А суть опытов состояла в следующем. Боэций исходил из того, что если душа является субстанцией, которая окончательно покидает разрушенное смертью тело, чтобы продолжить свою вечную жизнь в загробном мире, то почему она не может покидать тело тогда, когда оно ещё полно жизненных сил, а потом возвращаться обратно? Что мешает ей свободно отделяться от тела в соответствии с желаниями своего владельца?
Одного из рабов, погруженного в гипнотическое состояние Кирпом, клали на ложе, над которым была полка, где находились два или три предмета — чаша, светильник или рабочий инструмент этого раба. Если бы душа раба способна была выйти из тела, то после своего пробуждения раб смог бы рассказать о том, какие предметы лежали на полке, которая была прибита к стене почти под самым потолком, так что увидеть эти предметы снизу было практически невозможно. Большинство случаев давало отрицательный результат, а Боэций проводил этот опыт со стариками и молодыми, мужчинами и женщинами. Но вот однажды рабыня по имени Ректа после своего пробуждения сумела абсолютно точно ответить на все заданные ей вопросы. Вдохновлённый этой удачей, Боэций повторил свой опыт, и снова Ректа правильно назвала все предметы, находившиеся на полке, а если там лежало нечто такое, название чего она не знала, то описывала этот предмет по его внешнему виду.
Что было в этих опытах святотатственного? Напротив, они даже служили подтверждением библейских представлений о природе души. Но как объяснить это судьям и враждебно настроенному королю? Тем более что фанатичные священники могли бы тут же обвинить Боэция в недостатке веры и сомнениях, недостойных истинного христианина...
— Всё, что сказал Киприан, является ложью! — глубоко вздохнув, заявил Боэций. — Всё, кроме одного. Я действительно писал папе Иоанну I, надеясь, что он сможет убедить императора Юстина отменить эдикт о запрете арианского вероучения. Об этом и только об этом можно прочесть в моих письмах. И я готов снова и снова присягать на распятии, что никогда не замышлял государственной измены, а обвинения в святотатстве являются откровенным вздором. Никакой философ не может быть святотатцем, ибо служит высшему, что только есть на свете, — Истине!
— И ты можешь поклясться в том, что никогда не вёл разговоров с обвиняемым Альбином о свержении власти нашего короля с помощью византийских войск? — вдруг вкрадчиво поинтересовался Тригвилла.
Боэций слегка вздрогнул. Проклятый Кирп! Зачем он так доверял ему, позволяя свободно ходить по всему дому, ведь восточные люди всегда отличались вероломством! Надо было держать его на цепи, как собаку!
— Нет, никогда, — ответил он, отчётливо сознавая, что в такой ситуации возможно лишь полное отрицание всех обвинений. Любая правда мгновенно погубит и Альбина, и его самого.
— И никогда не называл готов варварами, которые недостойны не только управлять римлянами, но даже жить с ними на одной земле?
— Нет.
— Это ложь, благородный король! — услышав ответ Боэция, мгновенно возопил Тригвилла. — Ты помнишь, что именно по просьбе первого министра сам отдал руку моей дочери сыну сенатора Альбина? И вот сегодня должна была состояться свадьба, моя дочь готова пойти под венец, но где же жених? Он скрылся, и скрылся по совету первого министра, с которым встречался в день его прибытия в Верону! Сын Альбина пренебрёг моей дочерью, не желая брать в жёны готскую девушку! Пусть Северин Аниций скажет, что это не так и что он не давал сыну сенатора Альбина советов о том, как избежать этой свадьбы!
«Это конец, — устало подумал Боэций. — Я не могу защищаться, снова и снова отрицая истину, которая так искусно переплетена с ложью. Это конец...» Из сотен устремлённых на него глаз он видел лишь взгляд Кассиодора, но не мог понять того странного выражения, с которым смотрел на него начальник королевской канцелярии. Боэций постарался вложить в свой ответ всё то презрение, которое он испытывал к торжествующему сопернику, и небрежно пожал плечами:
— Я могу повторить лишь то, что уже говорил. Я никогда не замышлял государственной измены, благородный король, и никогда не утверждал ничего подобного тому, что приписывают мне мои обвинители...
— Я тебе не верю! — Теодорих встал и, указав на Боэция, обратился к начальнику своей стражи Конигасту: — Арестуй его!