Сюда же, во дворец конкистадоров, приходили все советники и решали государственные вопросы. Аудиенция у Монтесумы даже для важнейших чиновников и знаменитых вождей оставалась огромной честью. И они должны были показать, что ценят оказанную им милость. Как человеку не достичь горизонта, так и никому из подданных не сравниться с уэй-тлатоани! Советники и военачальники терпеливо ждали, когда же величайший Монтесума соизволит их принять. Никто из них не дерзал заходить в зал в роскошных одеждах и с оружием. Облачившись перед встречей в простую скромную одежду, разувшись и благоговейно склонив головы, входили они в покои. После чего начинался сложный ритуал приветствий. Покидая зал, посетители не смели разворачиваться спиной. Вместо этого они пятились, вновь отбивая поклоны.
В целом, повелитель ацтеков вел жизнь вполне привычную, если бы не одна деталь. Но вот она как раз переворачивала ситуацию с ног на голову. Охраняли его отныне не верные телохранители, а испанские солдаты, которыми командовал Хуан Веласкес де Леон. Монтесума оказался заперт в золотой клетке, а конкистадоры отныне были прикованы к этой клетке золотой цепью.
Фернан ломал голову над тем, что ждет их впереди. Ответа он не находил. Впрочем, не находили его и другие.
— Конечно, пока у нас есть такой заложник, опасаться как будто нечего, — рассуждал Себастьян. — Все видели, с каким благоговением индейцы относятся к своему повелителю. Никто из них не посмеет даже пальцем пошевелить, зная, что это может поставить жизнь Монтесумы под удар. Но мы и сами попали в ловушку. Не можем же мы вечно и безвылазно сидеть в столице. Ей-богу, как будто это мы в плену!
Ждать новых событий пришлось недолго. В столицу с побережья прибыли сановники, сражавшиеся с Хуаном де Эскаланте. Монтесума передал их во власть Кортеса. Испанцы и индейцы с тревогой следили за судебным процессом. Местные жители и вообразить себе не могли, что чужаки, пускай даже столь могущественные, будут решать судьбу благородного Куальпопоки и его помощников. До сих пор разве что сам император мог сместить или подвергнуть наказанию столь влиятельного губернатора.
Допрос двигался с трудом. Куальпопока не видел за собой никакой вины.
— Эта земля всегда принадлежала нашему повелителю, — упорно отвечал он на все обвинения, переведенные ему Мариной. — Я же обязан был поддерживать там порядок.
— Неужели всегда принадлежала? — постепенно закипал Кортес. — А вот тотонаки мне неоднократно заявляли, что их земля была свободной, пока вы не пришли туда с оружием в руках. И они добровольно перешли под защиту моего повелителя, лишь бы избавиться от вашего гнета. А вы осмелились напасть на вассалов короля Испании. В результате мой верный друг Хуан де Эскаланте оказался убит, а вместе с ним погибло еще шесть человек.
Куальпопока ничем не показывал страха. Если какие-то чувства им и владели, то это, скорее, недоумение. Почему его судит чужеземец? Почему великий Монтесума отдал его на расправу испанцам? В итоге он сослался на то, что лишь выполнял приказы своего уэй-тлатоани. Повелитель ацтеков же поспешил опровергнуть эти слова, заявив, что не давал команды ссориться с прибывшими из-за моря воинами.
Приговор Кортеса оказался суров. На широкой площади в центре Теночтитлана собралась огромная толпа народа. Они жались друг к другу, не решаясь нарушить пустоту пространства, отделяющую их от места казни. Там возвышались пять столбов, к каждому из которых был привязан человек. У ног Куальпопоки и его помощников громоздились связки поленьев и охапки хвороста.
Все индейцы застыли. Если осужденным не давали пошевелиться веревки, то местных жителей сковал ужас. Никто из них не ожидал, что мир вокруг так круто изменится. Еще год назад все они повиновались лишь своему уэй-тлатоани — «великому оратору», единственному, кому принадлежали их жизни. И вот теперь прибывшие откуда-то из-за моря чужаки вершат суд в столице. И сопровождают их тлашкаланцы — извечные враги, которые раньше если и попадали в Теночтитлан, то лишь в роли жертв для могущественного бога Уицилопочтли. А сейчас разгуливают по городу с видом победителей.
Сам Монтесума также присутствовал на казни. Заключенный в оковы, он сидел неподвижно, окруженный испанскими солдатами, и завороженно смотрел на площадь. Дымящиеся факелы коснулись дров. Легкие, беспокойные язычки пламени перепрыгнули на заготовленную древесину. Поскакали с ветки на ветку, гоняясь друг за другом, наряжая связки хвороста яркими желто-оранжевыми коронами. Жадность огня росла быстро. Вот вскоре все поленья полыхали. И теперь пламя, как будто убедившись в своем могуществе, ринулось к осужденным на смерть. Цеплялось за их ноги, рвалось вверх, обжигая кожу и стараясь добраться повыше. Полыхала одежда, горели волосы. Плыл перед глазами зрителей раскаленный воздух, искажая картину, делая ее какой-то зыбкой и нереальной. Как будто дымная завеса, отделяющая гибнущих на костре, была дверью, ведущей в другой мир, полный безграничных страданий. Дверью, сквозь которую можно было увидеть ад. Иногда густой дым милосердно заслонял от взоров толпы лица горящих заживо. Но ни треск пламени, ни что-либо другое не смогло бы заглушить их крики…