— Когда ваш праздник? — хмуро спросил Альварадо.
— Через три дня.
— Передай людям, что я разрешаю провести эту вашу чертову церемонию на площади перед нашим дворцом. Монтесума, разумеется, будет смотреть на ваш танец, раз уж вам без этого и жизнь не в радость. А теперь сделай так, чтобы толпа, окружившая наш лагерь, убралась ко всем чертям! Не нужно доводить меня до крайностей. Если индейцы не разойдутся, то я прикажу стрелять из пушек!
— Я постараюсь утихомирить горожан, — с подчеркнутым смирением поклонился главный жрец.
— Да, еще одно. Чтобы никаких жертвоприношений.
Жрец, уже развернувшийся и собиравшийся уходить, застыл, как будто натолкнулся на стену. Потом медленно оглянулся и смерил испанца удивленным взглядом. Как будто не понимал, как человек, окруженный многотысячной толпой врагов, осмеливается еще и условия ставить.
— Тонатиу, в мире царит определенный порядок. И ни я, ни ты не имеем права его нарушать. Вы и так грубо и настырно вмешиваетесь во все аспекты бытия этого мира. Человеческая жизнь — это великий дар и я не могу отказать в нем богам.
За неполный год, проведенный испанцами в Теночтитлане, здесь сотни людей были принесены в жертву. Конкистадоры понимали, что им не хватит сил принудить ацтеков отказаться от этой традиции. И потому терпели. Но здесь для Альварадо существовала четкая грань. Одно дело — не выступить против жуткой церемонии из-за невозможности ее прекратить. И совсем другое — допустить проведение такого ритуала на территории, на которой считаешь себя хозяином. Педро, как ревностному католику, разрешение на человеческое жертвоприношение в испанском лагере казалось настоящим соучастием в этом дьявольском культе. После такого его душе прямая дорога в ад.
Альварадо выпрямился во весь свой немалый рост, сдерживая гнев. Только в глазах он плескался, грозя вырваться наружу и выжечь все вокруг. Кто смог бы выдержать взгляд разъяренного Педро де Альварадо? Наверное, Кортес. Возможно, Монтесума. Но уж точно не этот жрец. До самой столицы докатились слухи из Табаско и Тлашкалы, в которых говорилось, сколь свиреп в ярости золотоволосый Тонатиу. Индеец понял, что перегнул палку и потупился.
— Жрец, я не буду с тобой спорить. Ацтеки за последние дни уже много раз показывали свое недружелюбие по отношению к нам. Но ты еще не знаешь, как конкистадоры могут ответить тем же. Это когда-то в полной мере ощутила на себе Чолула. Я запрещаю во время праздника жертвоприношения! Если ослушаешься, то пощады не жди! Здесь начнется такая битва, что и сам Теночтитлан уйдет под воду!
Ацтек лишь поклонился и дал команду своей свите уходить. Делегация покинула лагерь. Жрецы, растворившись в бескрайнем море горожан, видимо, передали им весть о том, что праздник состоится. Толпа действительно постепенно начала рассасываться. Глядя на то, как индейцы расходятся, Альварадо вздохнул с облегчением. Как бы то ни было, но три дня он выиграл. По крайней мере, можно немного отоспаться и собраться с силами. А там, чего доброго, и от генерал-капитана добрые вести придут.
32. Великий праздник Тошкатль
Три дня пролетели очень быстро. Это было время относительного затишья. Солдаты поочередно стояли в караулах, следя за недружелюбным внешним миром. Ацтеки такими большими толпами под стенами дворца не собирались, но все же не позволяли осажденным забыть о себе. А вестей от Кортеса все не было…
В день праздника Теночтитлан, и до того многолюдный, еще заметнее ожил. Горожане ходили веселые и нарядные, размахивали цветами, с важным видом носили флаги и глиняные изваяния богов. Отовсюду звучало дружное пение, поддерживаемое рокотом барабанов и гудением труб. Испанцы видели величественные каноэ под пестрыми балдахинами, рассекающие воду в широких каналах.
Монтесума тоже явно повеселел. В этот день император не принимал никаких послов, чиновников или сборщиков налогов. Он устроил настоящий пир еще с утра, пригласив на него несколько родственников и самых влиятельных испанцев из тех, что оставались в Теночтитлане. Особенного гостеприимства удостоился, конечно, сам Педро де Альварадо.
Капитан не мог проигнорировать приглашение. Педро, постаравшись скрыть всю свою настороженность, сидел возле Монтесумы, пробовал разные блюда, пил какао, смотрел на выступление акробатов и жонглеров. Но чем веселее становилось застолье, тем больше Альварадо мрачнел. Он никогда не доверял ацтекам. И от Монтесумы неизменно ждал подвоха. И, как оказалось, не зря.