Монтесума уверенно вышел на самый край плоской крыши дворца. Веласкес де Леон, командир его охраны, на этот раз отстал. Телохранители тоже застыли в почтительном отдалении. Пускай взгляд ацтеков не раздражает зрелище испанцев, окруживших императора. Правитель стоял в одиночестве. В богато украшенном плаще, сверкая золотом и нефритом, он взирал вниз. Подданные увидели своего повелителя. По их рядам прошелся изумленный шепот. Это было подобно волне, прокатившейся из края в край огромной площади. И после этой волны никто уже не осмеливался подать голос или даже поднять голову. Любое движение замерло. Монтесума оставался для индейцев богом.
Он начал свою речь. Фернан, стоя рядом с Кортесом и Веласкесом де Леоном, был поражен. Никогда еще император не казался ему таким величественным. Даже в тот день, когда он впервые вышел встречать испанцев у себя в столице. Легко казаться царственным, когда тебя окружают десятки слуг и придворных, раболепных и создающих торжественность исполнением сложных ритуалов. Совсем другое дело, когда внизу тысячи разгневанных людей, а позади тюремщики, пускай даже обходительные и берегущие тебя как зеницу ока. И ты лишь тонкая грань, удерживающая две армии от столкновения силой воли и авторитетом. Именно в такие моменты проявляется величие души.
Слова Монтесумы разносились по площади подобно ураганному ветру. Склонись или будешь сметен! И ацтеки склонялись. Замершим позади него конкистадорам казалось, что человеческий голос вовсе не может звучать так громко, так властно, так решительно. Повелитель требовал от своих подданных беспрекословного подчинения. И они подчинялись. Кто бы мог бросить вызов живому богу?
Испанцы получили наглядное подтверждение тому, что правитель не зря носит титул уэй-тлатоани — «Великий Оратор». И Монтесума действительно был великим оратором. Скудные познания в языке не давали конкистадорам возможности оценить красноречие говорившего. Лишь в самых общих чертах они понимали, что речь идет о послушании, о необходимости отложить оружие в сторону, о долге повиновения своему владыке. Уверенный голос покорял… Гонсалес, не решаясь ничего говорить вслух, только вздохнул с облегчением — похоже, что и на этот раз Монтесума сумеет удержать в повиновении своих разбушевавшихся подданных.
В этот миг откуда-то снизу раздались вопли. Какой-то десяток ацтеков, до того благоговейно слушавший правителя, одновременно вскочил на ноги. Смирения как не бывало. Одним коротким движением раскрутив пращи, они метнули камни в цель. Снаряды, подобно рою разъяренных ос, устремились вперед. Монтесума, стоящий в одиночестве над самым обрывом, освещенный лучами солнца, представлял собой великолепную мишень. Камни с хрустом вонзились в человеческое тело. Бедро, грудь, плечо, голова… Очарование от грандиозной речи исчезло, рассыпалось, как хрусталь, на мельчайшие осколки, сметенное этим градом ударов…
Монтесуму отбросило назад. Он упал навзничь, ошеломленный, окровавленный, бессильный. Больше не было живого бога, силой слова и могучей волей усмирившего грозу. На каменных плитах лежал тяжелораненый человек. Веласкес де Леон, вновь обретя голос, с криком метнулся вперед. В руках он держал большой щит. Поздно… Испанцы столпились вокруг императора. Осторожно подняли его и унесли.
А внизу творилось что-то невероятное. Залп из сотни пушек не сумел бы обратить ацтеков в бегство быстрее, чем они удирали сейчас. Голося тысячами глоток, побросав оружие, они мчались во все стороны. Кто-то на бегу вздымал руки к небу, кто-то в отчаянии рвал на себе волосы или раздирал одежду. Страшное, невиданное богохульство ужаснуло индейцев. Они торопились убраться, как будто этим можно было исправить содеянное. В панике и толкотне затерялись и те десять человек, которые метнули камни. Через какую-то минуту огромная толпа исчезла, как ворох листьев, подхваченный ураганом. Обширная площадь полностью опустела. Лишь копья, луки, камни, пучки перьев да обрывки одежды.
Что же, нападение на дворец вновь удалось предотвратить, но какой ценой! Раны Монтесумы приводили в ужас. Фернан стоял и смотрел на то, как над поверженным императором лихорадочно колдуют лекари. Веласкес де Леон, похоже, и в самом деле весьма привязался к повелителю ацтеков.
— Подлые дикари, как они посмели?! — бормотал он. — Монтесума, вы меня слышите? Посмотрите на меня! Твари! Найду — лично каждому горло перережу! Император, вы меня слышите?