Однако обвинители представили доказательства личного обогащения бывшего охранника в послевоенные годы — у деда Фета обнаружилось целое состояние, да такое, что он смог основать собственную фирму по шитью дамского платья; откуда у него эти деньги, обвиняемый так и не смог объяснить.
Впрочем, в конечном итоге его выдали не деньги и не собственная фирма. Деда Фета выдала поблекшая фотография, на которой он был запечатлен в черной униформе, стоящим у забора из колючей проволоки: руки в перчатках сжимают карабин, а на лице донельзя самодовольное выражение, в котором кто-то увидел пренебрежительную гримасу, а кто-то — глумливую ухмылку. Отец Фета, пока был жив, никогда об этом не рассказывал. То немногое, что знал Василий, ему поведала мать.
Дети порой и впрямь несут вину за грехи отцов. Позор одного поколения может накрыть последующие. Фет нес бесчестие своей семьи как ужасный груз, ощущал его как горячий ком стыда, вечно сидящий под ложечкой и обжигающий внутренности. Практически говоря, человек не должен нести ответственность за то, что содеял его дед, и тем не менее…
Да, тем не менее… Грехи предков отпечатываются на потомках примерно так же, как черты родителей проявляются во внешности детей. Кровь предков переходит в потомков. И честь вместе с ней. Но и порча тоже…
Никогда еще Фет не страдал так сильно от этой преемственности, как сейчас, — ну разве что только в кошмарах. Один эпизод повторялся постоянно, с регулярной частотой нарушая его сны. Василию виделось, будто бы он вернулся в родную деревню своей семьи — место, где он никогда не бывал в реальной жизни. Все двери в домах заперты, все окна закрыты ставнями. Он бродит по улочкам в полном одиночестве и тем не менее чувствует, что за ним наблюдают. Вдруг в конце одной из улиц что-то взрывается свирепым оранжевым светом; клубок огня с ревом несется к Василию под галопный перестук копыт.
Это жеребец. Его шкура, грива и хвост охвачены пламенем. Он, как одержимый, мчится, не сворачивая, прямо на Василия. В этом месте сна Фет — всегда в самую последнюю секунду — ныряет в сторону, уходит от столкновения, поворачивается и видит, как жеребец пулей летит по лугу, оставляя за собой шлейф темного дыма…
— Ну и как там?
Фет поставил на пол свою сумку.
— Тихо. Угрожающе тихо.
Василий сбросил куртку, предварительно вытащив из карманов баночку арахисового масла и коробку с крекерами «Риц». По дороге сюда он успел заскочить на свою квартиру. Василий предложил Сетракяну угоститься крекерами.
— Что-нибудь слышно? — спросил он.
— Ничего, — ответил Сетракян, осматривая коробку с таким видом, словно готов был отказаться от еды. — Но Эфраим давно уже должен быть здесь.
— Мосты. Они запружены.
— М-м-м… — Сетракян вытащил обертку из вощеной бумаги и, прежде чем взять в руку крекер, вдохнул запах содержимого коробки. — Вы достали карты?
Фет похлопал по карману куртки. Он съездил в бруклинский район Грейвсенд и наведался там в один из складов Управления общественных работ, чтобы выкрасть карты канализации Манхэттена, в особенности Верхнего Ист-Сайда.
— Достал, достал. Все путем. Вопрос в том, удастся ли нам использовать их.
— Удастся. Я уверен в этом.
Фет улыбнулся. Вера старика была несгибаема, только она и согревала Василия.
— Вы можете сказать мне — что вы такое увидали в той книге?
Сетракян поставил коробку с крекерами на стол и разжег трубку.
— Я увидел… все. Я увидел надежду. Да, увидел. Но потом… Потом я увидел, как нам приходит конец. Увидел, как приходит конец всему…