Твари не знали, что жертва способна их увидеть. Они не понимали технологии ночного видения. Они полагали, что Нора, как и все остальные пассажиры, брела вслепую, потеряв в темноте всякую ориентацию.
— Мама, сиди здесь, — сказала Нора. Она слегка подбила ее под колени и опустила на пол, иначе Мариела отправилась бы погулять и неизбежно затерялась бы в тоннеле.
— Папа скоро придет.
Нора повернулась и пошла к тварям. Она двигалась прямо, строго между вампирами, не смотря ни на того, ни на другого. Периферийным зрением она увидела, что твари отделились от стен тоннеля и начали приближаться к ней, двигаясь в своей обычной манере, словно у них болтались все суставы.
Нора сделала глубокий вдох — начиналось убийство.
Сейчас эти твари сполна получат ее смертоносной тоски.
Нора сделала молниеносный выпад, целясь в того, кто был слева, и рубанула тварь, прежде чем та успела прыгнуть. Неистовый вой вампира еще звенел в ее ушах, когда она юлой крутанулась на месте и предстала перед второй тварью, которая, припав к земле, пожирала взглядом сидевшую на полу Норину маму. Не меняя позы, вампир обернулся и распахнул пасть, готовясь выметнуть жало.
Всплеск чистого белого цвета залил поле зрения ее монокуляра — словно сама ярость, пылавшая в ее голове, выхлестнулась наружу. Своим ножом Нора буквально развалила врага, так и не сумевшего напасть, — грудь ее вздымалась, а в глазах щипало от слез.
Она посмотрела в ту сторону, откуда они с мамой пришли. Эти двое — могло ли так случиться, что в погоне за нею с мамой они не заметили Зака? Ни один из вампиров не выглядел раскрасневшимся после сытного обеда, хотя в приборе ночного видения распознать истинный цвет их кожи было довольно трудно.
Нора схватила ультрафиолетовую лампу и направила ее свет на трупы, стремясь поджарить червей, прежде чем они смогли бы, извиваясь меж камней, добраться до ее мамы. Затем она облучила также и нож, выключила лампу и помогла маме подняться на ноги.
— Твой отец пришел? — спросила Мариела.
— Скоро придет, мама, — сказала Нора, подталкивая ее в обратном направлении, туда, где оставался Зак. По щекам Норы струились слезы. — Совсем скоро.
Сетракян ничем не проявил свое желание поторговаться за «Окцидо Люмен», пока цена не превысила отметку 10 миллионов долларов. Быстрый темп, с которым повышалась цена, подогревался не только исключительной редкостью книги, но и обстоятельствами проведения аукциона — здесь царило ощущение, что еще немного, и весь город провалится в тартарары, а мир изменится так, что пути назад не будет никогда.
На отметке 15 миллионов надбавка к цене возросла до трехсот тысяч.
На 20 миллионах — до пятисот тысяч.
Сетракяну не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто с ним соперничает. Прочие покупатели, привлеченные «дьявольской» природой книги, вступили в борьбу еще на раннем этапе, но быстро отпали, едва лишь началось восьмизначное безумие.
На отметке 25 миллионов аукционист объявил короткий перерыв и потянулся к стакану с водой — это простое движение не охладило пыл присутствующих, а, наоборот, еще больше накалило драматическую обстановку. Аукционист воспользовался моментом, чтобы напомнить публике о самой высокой цене, когда-либо выплаченной за книгу на аукционе: 30,8 миллиона долларов. Именно по такой цене в 1994 году ушел «Лестерский кодекс» Леонардо да Винчи.
Сетракян почувствовал, что весь зал не сводит с него глаз. Он же сконцентрировал свое внимание на «Люмене» — тяжелой, окованной в серебро книге, выставленной под стеклом в ярко освещенной витрине. «Люмен» был раскрыт — разворот книги демонстрировался на двух больших видеоэкранах. Одна страница была заполнена рукописным текстом, другая являла изображение человеческой фигуры, нанесенной серебряной краской, с широкими белыми крыльями. Фигура взирала на расположенный в отдалении город, гибнущий в буйстве желтого и красного пламени.
Торг возобновился, цифры стали расти еще быстрее. Сетракяна уже полностью поглотил этот ритм: поднял табличку, опустил, снова поднял…
Когда цена перевалила через 30 миллионов долларов, вся публика, как один человек, с шумом втянула в себя воздух, а затем судорожно выпустила его.
Аукционист указал на того, кто сидел позади Сетракяна в другой секции зала: тридцать с половиной миллионов. Сетракян парировал это суммой в тридцать один миллион. Теперь уже можно было говорить о «Люмене» как о самой дорогой книге в истории, как о символической вехе — но Сетракян не придал этой вехе ни малейшего значения. А уж человечеству сейчас и вовсе было не до вех.