Это приближался поезд пятой линии, совершающий разворот.
Прочие кроты продолжали разборку завала, но смысла в этом уже не было никакого. Опираясь на стальную трубу, Безум-Ник поднялся и запрыгал на здоровой ноге.
— Ебаные грешники! — завыл он. — Вы, кроты, слепы, все до единого! Вот — они грядут! Теперь у вас нет выбора, только драться! Драться за свою жизнь!
Поезд несся прямо на них, и Фет понял, что времени уже нет ни секунды. Он едва успел отскочить в сторону, избежав неминуемой, казалось, смерти. Нарастающий свет фар озарил танец Безум-Ника — сумасшедшую джигу на полусогнутой ноге.
Когда головной вагон поравнялся с Фетом, Василий мельком увидел лицо машиниста. Это была женщина. С отсутствующим выражением она смотрела прямо перед собой. Женщина-машинист должна была видеть кучу мусора. И все же она не предприняла торможение. Она вообще ничего не предприняла.
Взгляд ее был устремлен на километр вперед. Это был взгляд новообращенного вампира.
БАММ! Поезд врезался в преграду. Бешеное вращение колес, визг, скрип. Головной вагон пропахал сквозь кучу мусора, взорвал ее, перемолол, протащил крупные обломки метров на тридцать и только после этого сошел с рельсов. Вагоны, следующие за головным, накренились вправо, притерлись к краю платформы в начале петли, пошли юзом, оставляя за собой кометный хвост искр. Затем моторный вагон шатнуло в другую сторону, и весь поезд за ним, извиваясь, как стальная лента, стал складываться гармошкой в узком пространстве рельсового пути.
Резкий, скрипучий металлический рев казался почти человеческим воплем — визгом ярости и боли. У тоннелей есть свои звуковые особенности, а их «горловое» устройство способствует созданию эха, — вагоны уже давно остановились, но жуткий вопль все не стихал и не стихал…
На этом поезде было еще больше тел, гроздьями висевших по его бортам. Некоторые наездники встретили мгновенную смерть — их растерло и размазало по краю платформы. Остальные, цепляясь за что попало, удержались до самого конца этого захватывающего крушения.
Как только вагоны остановились, они отделились от поезда, словно пиявки, отваливающиеся от тела, попадали на землю и тут же начали осматриваться, определяя свое местоположение.
Медленно, очень медленно они повернулись и направились к кротам, которые так и не сдвинулись с места — лишь изумленно взирали на происходящее, не веря своим глазам.
Наездники безмятежно и невозмутимо вышли из облака пыли и дыма, окутавшего место катастрофы, — вот только походка у них была странная, крадущаяся, а суставы при ходьбе издавали мягкие хлопки.
Фет быстро залез в свою спортивную сумку и извлек самодельную бомбу с часовым механизмом, изготовленную Сетракяном. В правой икре он ощутил сильное жжение и посмотрел вниз. Оказалось, что его ногу почти навылет пронзила длинная и тонкая, острая как игла щепка, вылетевшая из кучи мусора. Если ее вытащить, начнется сильное кровотечение, но как раз сейчас Василию меньше всего хотелось бы пахнуть кровью, поэтому он оставил щепку в ноге — пусть себе сидит в мускульной массе, больно, но терпеть можно.
Ближе всех к рельсовому пути стоял Безум-Ник. Он тоже потрясенно оглядывался по сторонам. Как получилось, что столько народу выжило после крушения?
Затем, когда наездники приблизились, даже Безум-Ник заметил, что этим людям чего-то сильно недостает. Он обнаружил в их лицах следы человеческого начала, но это были именно слабые следы, не более того. Скорее похожие на жадный проблеск человекоподобного разума, который можно видеть в глазах очень голодной собаки.
Безум-Ник узнал кое-кого из наездников — это были мужчины и женщины подземелья. Можно сказать, друзья. Такие же, как он, кроты. За исключением, правда, одной фигуры — бледного долговязого существа, обнаженного по пояс. Существо отличалось весьма изящным сложением и походило на фигурку, выточенную из слоновой кости.
Несколько прядей волос обрамляли угловатое лицо, красивое и одновременно уродливое, обезображенное дьявольской одержимостью.
Это был Габриэль Боливар. Его песни, конечно же, не дошли в свое время до ушей обитателей подземелья, и слава музыканта была кротам не известна, тем не менее все глаза были прикованы к нему — так сильно Боливар выделялся среди остальных наездников. Звезда, которой он был при жизни, сохранила свое сияние и в его несмертном состоянии. Одежда Боливара состояла из кожаных черных штанов и ковбойских сапог. Рубашка отсутствовала. Все вены, все мускулы, все жилы были отчетливо видны под его тонкой, нежной, полупрозрачной кожей.