Встряхнувшись от сна, Барнс сел прямо. После короткой передышки он чувствовал себя посвежевшим.
— Вашингтон? — попробовал угадать директор.
Агент покачал головой.
— Гудуэдер.
Барнс нажал на мигающую кнопку настольного телефонного аппарата и снял трубку.
— Эфраим? Где ты?
— На Пенне. В телефонной будке.
— Ты в порядке?
— Я только что посадил сына на поезд, уходящий из города.
— Вот как?
— Я готов приехать.
Барнс посмотрел на агента и кивнул.
— Рад слышать. Для меня это большое облегчение.
— Я бы хотел видеть тебя лично.
— Оставайся там, где ты есть. Я уже в пути.
Барнс положил трубку. Агент подал ему пальто. Барнс был в полной военно-морской форме, со всеми регалиями. Они вышли из главного здания и спустились по ступенькам на тротуар, возле которого был припаркован черный внедорожник доктора Барнса. Директор уселся на пассажирское сиденье, агент включил зажигание.
Удар был нанесен совершенно неожиданно. Барнс даже не понял, что происходит — не с ним, а с агентом ФБР. Тот повалился вперед и уткнулся подбородком в кнопку сигнала — раздался непрерывный гудок. Агент попытался поднять руки и тут же получил второй удар, пришедший с заднего сиденья. Мелькнул пистолет, зажатый в чьей-то руке. Потребовался еще один удар, чтобы агент вырубился окончательно и обмяк, привалившись к дверце.
Нападавший соскочил с заднего сиденья, открыл водительскую дверь, вытащил потерявшего сознание агента и свалил его на тротуар, словно это был большой мешок с грязным бельем.
Затем Эфраим Гудуэдер вспрыгнул на водительское сиденье и захлопнул дверь. Барнс открыл дверцу со своей стороны и попытался выйти, но Эф втянул его внутрь и притиснул ствол пистолета — нет, не к голове, а к внутренней стороне бедра. Только доктора и, возможно, профессиональные военные знают, что человек может выжить после ранения в голову или шею, но выстрел в бедренную артерию влечет за собой неминуемую смерть.
— Закрой, — сказал Эф.
Барнс повиновался. Эф уже набрал скорость и вел внедорожник по 27-й улице.
Барнс заелозил, пытаясь отодвинуться от пистолета, упиравшегося ему в пах.
— Пожалуйста, Эфраим… Ну пожалуйста… Давай поговорим…
— Отлично! Начинай.
— Могу я, по крайней мере, накинуть ремень?
Эф резко свернул на перекрестке.
— Нет! — рявкнул он.
Барнс увидел, что Эфраим успел сунуть какой-то предмет в держатель для чашки, располагавшийся между ними. Это был фэбээровский значок в форме щита. Ствол пистолета по-прежнему жестко упирался в ногу Барнса. Левая рука Эфа уверенно лежала на рулевом колесе.
— Пожалуйста, Эфраим, будь очень, очень осторожен…
— Начинай говорить, Эверетт. — Эф посильнее нажал пистолетом на ногу Барнса. — Какого черта ты все еще здесь? Все еще в городе? Хочешь занять место в первом ряду партера, так?
— Я не знаю, на что ты намекаешь, Эфраим. Я там, где больные люди.
— Ну да, больные, — пренебрежительно фыркнул Эф.
— Зараженные.
— Эверетт… если ты продолжишь говорить в том же духе, пистолет возьмет да и выстрелит.
— Ты пил.
— А ты лгал. Я хочу знать, почему до сих пор не объявлен этот чертов карантин!
Ярость Эфа, казалось, заполнила весь салон машины. Он резко вильнул вправо, чтобы избежать столкновения с искореженным и разграбленным автофургоном, стоявшим посреди улицы.
— Ни одной мало-мальски компетентной попытки локализовать очаг, — продолжил он. — Почему позволили, чтобы пожар разгорался? Отвечай!
Барнс прижался к дверце и заскулил, как маленький мальчик.
— Это совершенно вышло из-под моего контроля, — хныча, сказал он.
— Дай-ка мне угадать. Ты просто подчиняешься приказам, правильно?
— Я… я согласился на эту роль, Эфраим. Пришло время, когда нужно было сделать выбор, и я его сделал. Этот мир, Эфраим… тот мир, который, как нам казалось, мы знали… он на грани.
— Вот те на! Быть не может!
В голосе Барнса вдруг появились ледяные нотки.
— Самое умное — это поставить на НИХ. Никогда не бросай на кон свою жизнь, Эфраим. Все крупнейшие общественные институты уже подорваны, прямо или косвенно. Говоря это, я имею в виду, что они либо развращены, либо извращены. Причем разложение идет в высших эшелонах власти.
Эф резко кивнул.
— Элдрич Палмер.
— Это что, имеет какое-то значение на данном этапе?
— Для меня — имеет.
— Когда пациент умирает, Эфраим, — когда никаких надежд на поправку уже нет, — что делает хороший врач?