Они провели возле книги куда больше отведенных им пятнадцати минут: Сетракян спешил зарисовать какие-то двадцать восемь символов. Только Фет никаких символов в тех рисунках, что были на раскрытых страницах книги, не видел вовсе. Впрочем, он не сказал ни слова — лишь стоял и смотрел, как Сетракян, в явной досаде от того, что ему плохо подчиняются негнущиеся кривые пальцы, заполняет этими символами две странички заранее прихваченной бумаги.
Пока они спускались на эскалаторах в вестибюль, старик хранил молчание. Он нарушил его, лишь когда они вышли из вестибюля и оказались достаточно далеко от стоявших там вооруженных охранников.
— На страницах этой книги — водяные знаки, — сказал Сетракян. — Только опытным глазам дано их увидеть. Мои — увидели.
— Водяные знаки? Вы имеете в виду, как на купюрах?
Сетракян кивнул.
— На всех страницах книги. Это было обычной практикой при создании гримуаров и алхимических трактатов. Водяные знаки есть даже на ранних комплектах карт Таро. Понимаете? На странице напечатан собственно текст, но под ним есть второй слой — в виде водяных знаков, которые уже были внесены в бумагу к моменту печати. Это и есть истинное знание. Магические меты. Тайные символы… Ключ…
— Эти символы вы и копировали…
Сетракян похлопал себя по карману, дабы лишний раз убедиться, что он забрал зарисовки с собой.
Вдруг он остановился — что-то привлекло его внимание, — затем двинулся дальше. Последовав за Сетракяном, Василий пересек улицу и подошел к большому зданию, стоявшему напротив стеклянного фронтона «Сотбис». Это был «Дом Мэри Мэннинг Уолш» — интернат для престарелых, уход за которым был возложен епархией на сестер-кармелиток.
Сетракяна заинтересовало что-то на кирпичной стене здания по левую сторону от навеса над входом. Это было граффито, нанесенное черной и оранжевой красками из баллонов. Фету потребовалось меньше секунды, чтобы осознать: перед ним очередная версия — пусть грубая, но хорошо стилизованная — того самого рисунка, что украшал начальную страницу сборного листа «Люмена». Книги, которая сейчас была заперта в контейнере на верхнем этаже противоположного здания. Книги, которая многие десятилетия не попадалась на глаза людей.
— Что за чертовщина? — воскликнул Фет.
— Это он, — сказал Сетракян. — Его имя. Его истинное имя. Он метит им город. Превращает его в свою собственность.
Старый профессор отвернулся и посмотрел на несомые ветром в небе черные дымы, застилающие солнце.
— А теперь нам надо найти способ заполучить эту книгу, — сказал Сетракян.
Отрывок из дневника Эфраима Гудуэдера
Дорогой мой Зак!
Вот что ты должен понять: я обязан был сделать это. Не по причине самонадеянности или излишней веры в свои силы (я вовсе не герой, сынок), а по убеждению. Оставить тебя там, на вокзале… Боль, которая терзает меня сейчас, — худшая из всех, когда-либо испытанных. Знай, что я никогда не променял бы тебя на человеческую расу. То, что я собираюсь сделать, — это ради твоего будущего, только твоего и ничьего больше. Остальное человечество тоже может выиграть от моих действий, но это лишь побочный результат. Главное же — чтобы тебе никогда, никогда в жизни не приходилось делать выбор, который только что сделал я: выбор между собственным ребенком и долгом.
В тот самый момент, когда я впервые взял тебя на руки, я понял, что ты будешь единственной подлинной историей любви в моей жизни. Единственным человеческим существом, которому я смогу отдать всего себя, ничего не ожидая взамен. Пойми, пожалуйста: никому другому я даже в малой степени не могу довериться в том, что собираюсь предпринять. Большая часть истории предыдущего столетия была написана пушками. Написана людьми, которых понуждали к убийству других людей как их собственные убеждения, так и собственные демоны. Во мне сидят и те, и другие. Безумие стало реальностью, сынок. Более того, само существование ныне — это и есть безумие. Не внутреннее умственное расстройство, как было ранее, а внешний мир, окружающий человека. Возможно, я смогу это изменить.
Меня заклеймят как преступника. Возможно, меня назовут сумасшедшим. Однако я исполнен надежды, что со временем истина восторжествует и вернет мне мое доброе имя, а ты, Закари, снова впустишь меня в свое сердце.