— Купил, дорогая, купил! Ты наших гостей еще до смерти не закормила, хозяюшка золотая?
Он говорил все так же доброжелательно, входя на кухню. Но остановился, посмотрев на свою тарелку. Потом рухнул на стул — не сел даже, а именно рухнул. Кусок сыра вывалился из его руки на пол. Василий не поднимал лица, а когда заговорил, то его голос оказался совсем другого тембра, отчего Маргарита вскрикнула и прижала руки к груди.
— Кто вы такие? Я увидел сияние, но не подумал, что это означает что-то страшное. Я уже встречался с таким сиянием — оно никогда не несло мне зла.
— Рассветники, — так же тихо ответил Илья.
— Ясно. Но какое до меня дело рассветникам? Я не демон.
Илья встал и произнес твердо:
— Но и не светлый. Пойдем с нами… я теперь и не знаю, как к тебе обращаться.
Мужчина встал и, не глядя на жену и не надевая куртку, вышел вслед за Ильей из квартиры. Уже на улице Алиса продолжила то, на чем ее прервали:
— Ты же оборотень, я права? Хотя нет, чаще про вас пишут как о перевертышах. Илья, они не считаются опасными сущностями, потому хранитель на него и не реагировал!
Илья изумленно осматривал мужчину. Он что-то слыхал о перевертышах, но мельком. Они встречались настолько редко, что считались почти сказкой.
— Садитесь все в машину. Не будем пугать женщину еще сильнее.
Василий — все решили продолжать называть его так — не попытался сбежать. Но говорить он начал, только когда они пришли в квартиру Ильи:
— Не убивайте только за то, что я отличаюсь от людей. Я сегодня же отсюда уеду.
Илья поймал себя на мысли, что даже не думал об убийстве — ну не производил этот приветливый мужчина впечатления угрозы. Хотя ведь он попросту притворялся — даже голос владельца тела подделал.
Но Алиса рванула к нему и взяла за руку — она поступала так, когда людям требовалась моральная поддержка.
— Просто расскажи все.
Мужчина вздохнул:
— Вам эта история покажется незрелым бредом.
Марина, которая до сих пор хмурилась, решила вмешаться:
— А ты возьми и расскажи. Мы уже с таким бредом сталкивались, что твой бред может и не показаться нам бредовым.
Он не отрывал взгляда от пола.
— Перевертыши рождаются очень редко — какая-то генная мутация или скорее насмешка природы. Или мы просто порождение каких-то демонических вмешательств — тех же хлебом не корми, дай над кем-нибудь поиздеваться. Никаких сверхспособностей, никаких плюсов — только постоянно меняющаяся внешность. Я был слишком мал, когда понял, что мать меня боится. Но почему-то до сих пор помню, как тяну к ней руки, а она ревет от ужаса… Ее признали сумасшедшей, и она даже с облегчением подписала отказ от родительских прав. К тому времени я понял только то, что не должен меняться… но это происходило непроизвольно. А люди боятся всего, чего не могут объяснить. Меня ненавидели страшно, до желания убить. Я сбегал из одного детского дома, жил на улице, потом попадал в другой. Только со временем понял, как следует себя вести и что обязан скрывать свою особенность. Наконец-то нашел хоть какие-то справки — о таких, как я. Ну и заодно об остальных темных.
Он замолчал, потому подхватила Алиса:
— Да, я про перевертышей читала в старых книгах, которые мне Люся дала. А теперь такую информацию можно найти и в интернете, просто непосвященные воспринимают как байки. Широкой огласки нет — перевертышей настолько мало, что их случаи чаще всего заминаются сами собой. И да, он не врет про отчуждение: как я поняла, большинство перевертышей заканчивают суицидом уже в раннем детстве. Их не принимают близкие, потому они и сами не умеют социализироваться, когда вырастают. Если вообще вырастают, — она закончила совсем тихо.
Василий кивнул и сжал ее пальцы еще крепче:
— Мы всем чужие. Темным мы никто, светлым — тем более. И к этому ощущению просто привыкаешь. С людьми сначала не получается, а потом уже и не хочется. Я уж не помню когда точно — лет в пятнадцать, может — я пообещал себе, что даже не буду больше пытаться. Вот такой я получился социопат.
Марина теперь упала в кресло напротив и вставила:
— Да из любого ребенка можно вырастить социопата при таком подходе. Я до сих пор не услышала ничего бредового, продолжай!
Илье показалось, что он грустно усмехнулся, но голову так и не поднял.
— Мне в прошлом году исполнилось двадцать, я привык быть один. После детдома устроился сторожем на склад. Вроде бы неплохо, надо только парой фраз в неделю с начальством перекидываться и иногда здороваться. А в тот день там что-то взорвалось… В общем, я не хотел оттуда выходить. Просто надоело бороться за очередную зарплату ради очередной прожитой недели. Но один пожарный меня заметил и бросился спасать. Их с напарником балкой накрыло… Второго-то вскользь по голове, а первому легкие пробило, ребра наружу. Я хоть людей и не люблю, но не мог не подползти — он ведь умирал из-за того, что за мной кинулся. И он знал, что умирает, а потому говорил, говорил, говорил… Все о жене своей, о сыновьях, что мало времени с ними проводил. Он уже в беспамятстве от боли просто нес и нес все это. Огня уже не было, пробраться не могли только из-за завала, потому мне пришлось слушать. И что-то у меня в тот момент перемкнуло.