— Не знаком, — ответил Философ.
— Что же вы за философ, если Канта не читали? — удивилась Принцесса.
Философ подпёр подбородок кулаком и ответил:
— Философ не тот, кто изучает чужое ученье, а тот кто создаёт своё.
— Позвольте, тогда, поинтересоваться, в чём состоит ваше ученье?
— Я его, ещё, не разработал.
— Вот так — так! — возмутилась Закатиглазка — Чужих учений вы не знаете, своего, ещё, не разработали, какой же вы тогда философ?
— Разве строителем считается, только, тот кто возвёл дом? — налетевший порыв ветра чуть не сорвал плед с колен Философа — Или же, уже, тот, кто положил первый кирпич имеет право на это гордое звание?
— Какой же вы, всё — таки, нудный, — призналась Принцесса.
Философ пропустил эти слова мимо ушей, и прокашлявшись сказал:
— Вы сказали, что ваш муж — Король, а значит вы — королева?
— Нет, — покачала головой Закатиглазка — мне муж не разрешил быть королевой, что бы не зазнавалась, потому я так и остаюсь принцессой.
— Это не столь существенно, — продолжил Философ — известно ли вам, что прибавляет славы любому правлению? Это те великие мыслители, которые зародились и раскрылись, благодаря королевской воле и покровительству. Мудрым слывёт монарх приблизивший к себе философа. Вспомните, хотя бы, Вольтера, только состоящий с ним в личной переписке правитель мог претендовать на звание образованного. Наличие великого мудреца при дворе, снискает уважение соседей и почтение народа.
— О народе, мой сердечный супруг всегда печёться, — припомнила Принцесса — иные правители склоны презрительно отзываться о своих подданных, но Король Многоземельный, на общественных собраниях, постоянно восхищается, тем как наш народ умён.
— Очень подозрительны мне те, кто говорит народу, что он умён, — грустно сказал Философ, расстроенный тем, что Закатиглазка, то ли нечаянно, то ли умышленно, не заметила его намёка — но больше них, мне подозрительны, те кто обещает народу трудиться ради его блага.
Согревщий нутро кипятком, Кобольд, размереной походкой подошёл к Закатиглазке с Философоом и, тоже, вступил в диспут:
— У тебя есть что пожрать? — спросил он у пустынного мудреца, и запустив кривой толстый палец в волосатую ноздрю, добавил — Не отдашь добром, я тебя пытать буду.
— Если прожил, хоть одни, сутки, — сказал в ответ Философ — глупо всю жизнь удивляться смене дня и ночи. А если встречал грабителя, глупо надеяться, что он единственный. Ничто не ново.
— Чего?! — Кобольд схватил Философа за край шарфа и притянул к себе, злобно заглядывая налитыми кровью глазками в глаза визави.
— Я ничего не храню, — затараторил на понятном языке Философ — всё что нахожу сразу употребляю!
— Вот гад! — проворчал гном, и, ещё, сильнее натянув шарф, сказал — Вали с кресла, я в нём ночевать буду, — и резким движением вышвырнул Философа из насиженного места — Как ты, паскуда, вообще, смеешь сидеть в присутствии начальства!
Философ полетел кубарем, перевернулся через голову и растянулся на животе. Так он немного полежал, вздыхая и что-то обдумывая, потом перевернулся на спину, подложил край шарфа под голову и стал наблюдать звёзды, размышляя о непостоянстве местоприбывания личности во вселенной, неотвратимость коего процесса, он только что познал эмперическим путём.
Заяц, уже, давно спал, пуская слюни себе под щёку, Кобольд развалился в трофейном кресле, оглашая богатырским храпом окрестности, а Принцесса, улягшись на бок, открыла медальон с портретом Короля Многоземельного, поцеловала на ночь рисунок, и зажав его в кулачке смежила глаза, переживая, не сильно ли скучает по ней ненаглядный.
И переживала не зря, ненаглядный скучал неописуемо.
Далеко — далеко, в Королевстве Многоземельном, в королевском дворце, только отгремел бал, завершённый салютом из сорока орудий. Король, наплясавшийся до упаду, уже выгнал гостей, и сидел на троне, отпаривая натруженные ноги в тазу. И обводя взглядом оставшийся после празднества бедлам, тосковал по супруге. Кто же, теперь, будет приводить дворец в порядок? Кто выстрирает и повесит батистовые шторы на которых катался король, забираясь до самого карниза, и перепрыгивая с одной шторы на другую, кто починит дубовый паркет и отмоет его, кто заменит набойки на королевских сапогах? Ах, некому это сделать, и Король погрузился в уныние.
— Как она посмела уйти и бросить всё? — задало само себе вопрос Его Величество, и недолго думая решил — Как вернётся, высеку, в назидание.
Уголь в печи дотлевал, реагируя, пунцовыми отсветами, на порывы ветра, врывавщиеся в приоткрытое окошко буржуйки.