По всей площадке были вкопаны невысокие бетонные колоны с деревянными поперечинами, усеянными ржавыми металлическими крюками, почти на каждом крюке висело по человеку, некоторые были, ещё, живы, о чём свидетельствовали слабые стоны подвешенных.
От ужасного запаха Принцесса зажала нос, а Заяц, Кобольд и Дуля, как бы, ничего и не почувствовали.
К Дракону подбежал холоп в респираторе с длинной тонкой палкой, которой он отгонял тучи мух и прожорливых стервятников от туш. Дракон не обратил никакого внимания на холопа и пошёл меж рядов подвешенных. Иногда он останавливался прощупывая какое-нибудь тело или обнюхивая его. Наконец, он встал, возле, изрядно раздутого трупа и указав на него пальцем, что-то приказал, неотступно следовавщему за ним холопу.
— Люблю, что бы они чуть — чуть подгнили, — сказал Дракон вернувшись к компании-тогда мясо получается нежней и сочней. Что ж, идёмте в пиршественную.
Они, опять вернулись, к зданию кухни, вошли в него, Принцесса старалась не смотреть, что именно варится, тушится и, со шкварчанием, жарится на бесчисленных печах столовой.
Дракон провёл всех на второй этаж, а с него, через балкон был переброшен мостик ко входу, в прямоугольный доджон, башню, служивщую жилищем Дракона.
На первом этаже размешалась трофейная галерея.
Вдоль стен были расставлены экземпляры в шкафчиках с стеклянными дверцами. Семнадцать городов и мистечек разграбил и уничтожил Дракон. Содержание каждого шкафчика посвящалась одному из павших городов. На полочках размещались изделия которыми славился тот или иной город во времена своего существования, герб города, история от его основания до гибели, и пожелтевший пергаментный лист, где в столбцах, писанных красными чернилами, подбивался итог — сколько награбленно, количество убитых, раненных, пленных, распределекние их по возрастам и полам, с последующим разделением по предназначению — продажа в рабство или на съедение.
Дракон явно гордился выставкой своих достижений. Он горделиво выпятил генекомастию, а нос задрал, чуть ли не до потолка.
Кобольд, чутко улавливавший, любое движение настроений вышестоящего, принялся восхищённо ахать и охать, несколько наиграно, но Дракон, ослеплённый тщеславием, не замечал таких тонкостей. А Кобольд перебегал от экземпляра к экземпляру, и картинно всплёскивал руками.
— А выставку-то я организовал, — подала голос Дуля, и заискивающе посмотрела на Дракона — правда же, ваша ненасытность.
— Не важно кто организовал, — отмахнулся Кобольд — важно кто наполнил! Это же какая грандиозная работа проделана. Целая жизнь на этот труд положена. Вечную память о себе оставил великий Дракон!
— Ах, мне право неловко! — от комплиментов Дракон залился краской.
— Нет здесь места скромности! — гном схватил кривую лохматую лапу Дракона и запечатлил на ней восторженный поцелуй.
В свою очередь, Дуля потеснила Кобольда и тоже принялась покрывать поцелуями драконью лапу.
— Вы, право, преувеличиваете, — игриво захихикал Дракон.
Но Дуля с Кобольдом не унимались, и цокаясь головами, продолжали начмакивать лапу.
— Пойдёмте, уже к столу, — сжеманничал Дракон, и подставил лобзателям вторую лапу, за которую они принялись с неменьшим усердием чем за первую.
Неизвестно сколько бы это ещё длилось, но Закатиглазка выронила меч, и он с лязгом упал на бревенчатый пол, чем вывел Дракона из состояния глубокой эйфории и, невольно, прервал состязание в лизоблюдстве между Кобольдом и Дулей.
Дракон сразу вспомнил, что безумно голоден и повёл гостей на второй этаж, где был устроен пиршественный зал.
Стены зала были увешаны гобеленами, на которых мастера вручную выткали изображение семнадцати подвигов Дракона.
Три длинных дубовых стола с массивными ножками, были выставлены литерой П, за главным столом стояло высокое кресло Дракона, обитое неокрашенной кожей, и Закатиглазка поморшилась, догадавшись с кого содрали эту кожу.
За креслом Дракона был сложен большой камин из красного кирпича, что бы холодными зимними вечерами греть спину пирующего чудовища.
Над камином висела картина, не уступавшая ему в размерах, на ней маслянными красками был написан сам Дракон, он возвыщался на фоне чёрного неба, озаряемого багровыми отсветами пожарищ, пресмыкающееся стояло на горе обуглевшихся человеческих черепов, один из которых оно раздавливало когтистой лапой, в разиннутой чёрной пасти Дракона блестели клыки, налитые кровью глаза как будто впивались в зрителя, говоря, что и его ждёт та же страшная участь, и это, только, вопрос времени.