Выбрать главу

Расул-заде Натиг

Заказчик

Натиг Расул-заде

ЗАКАЗЧИК

- А ты иногда вспоминаешь нас?

Он с интересом прислушался, как повисшая в воздухе эта фраза некоторое время непривычно звучала в ушах, она не сказала "меня", что казалось вполне естественным, а сказала "нас", и это было правильно, потому что в то время им трудно представить себя друг без друга; продолжалось это недолго, но грохнуло, как взрыв, как вспышка, яркая вспышка в его жизни, да и в ее, пожалуй тоже, иначе зачем бы ей теперь, через столько лет моментально отозваться на его звонок, на его неожиданный зов и примчаться к нему, бросив все свои дела? Да, это было, как вспышка, которую хватило на долгие годы воспоминаний, как старинная фотография запечатлевается в памяти, будя пережитое, стоит только взглянуть на оставленное много лет назад мгновение; хватило, как теперь уже выясняется, на всю его жизнь, плохо ли, хорошо ли прожитую. Все, что связывалось с ней было ярко и глубоко, тревожно и с надрывом; он помнил из той жизни все, каждую минуту, наполненную волнением, насыщенную до предела любовью, из жизни, в которой, как и следует тому быть, главенствовало и царствовало чувство, что они испытывали друг к другу; но чувство слишком крепко связывавшее, а в дальнейшем все чаще тяготившее его; и это кричал в нем слабый, но все более крепнувший голос свободы, которую это чувство душило, а без свободы он не мыслил себя, и таким образом, постепенно и планомерно свобода -верный его союзник- неотвратимо обретала черты хладнокровного, злейшего врага, разрушавшего полюбившиеся ему цепи.

- Ты почему молчишь?-спросила она.

- А?-он рассеяно глянул на нее.

- Я спросила: ты вспоминаешь нас?-повторила она. Еще бы подумал он, еще бы я вспоминал!

- Так,-неопределенно, деланно-лениво произнес он.-Изредка.

- Ты совсем не изменился,-она покачала головой, непонятно, то ли с осуждением, то ли с восхищением, что за столько лет ему удалось не измениться, остаться таким же, как в молодости.-Все такой же.

- Знакомая фраза,-съязвил он.-Ты слишком много читаешь.

- Особенно твои письма. Читаю и перечитываю,-съязвила она в ответ.

- Никогда не писал тебе.

- Это не имеет значения,-проговорила она, и эта фраза тоже всплыла из другой, их совместной, далекой жизни, когда между ними сложились очень интересные отношения, непонятные окружающим, такие, что все видимое, показное, реальное было несущественным, а важен был подтекст, дыхание, пульсирование чувств, настолько тонкого, трепещущего, что невозможно было высказать его обычными человеческими словами, но важно было понять, сердцем понять, и это удавалось и ему и ей, и поэтому все остальное не имело значения.

- Да,-согласился он, но подумал о своем, что в последнее время не оставляло его ни на минуту, не давало покоя.-Теперь уже мало что по-настоящему имеет значение.

Они посмотрели друг на друга, молча, без слов, смотрели довольно долго, не испытывая при этом никакой неловкости. Он вспомнил, что в прошлом он всегда мог посмотреть ей в лицо, заглянуть в глаза, не ощущая при этом ни малейшего напряжения, как в зеркало смотришь; в любую минуту он мог глянуть ей в лицо, тогда как, он никогда не мог просто так, внимательно и продолжительно смотреть в лицо другого человека, это было для него все равно, что вторгнуться в личную жизнь чужого; будучи замкнутым по характеру, он не любил, когда разглядывали его, и сам в редких случаях позволял себе такую бесцеремонность. Но она и являлась редким, исключительным случаем. Она оторвала от него взгляд, рассеянно оглядела комнату, в которой они сидели на двух старых, облезлых креслах перед столиком друг против друга, тихо, бездумно вздохнула. Он заметил ее взгляд, истолковал ее вздох по-своему, спросил:

- Больно на нищету смотреть?

- А? - не поняла она. - Ты что имеешь в виду?

- Эту квартиру, - сказал он. - Что же еще?

- Квартирка, прямо скажем, небогатая, - констатировала она.

- Квартирка, прямо скажем, убогая, - подтвердил он. Красть нечего.

- Потому и ключ под половиком.

- Я заметила. Чья такая?

- Одного приятеля. Он учился со мной здесь, на два курса младше.

- Я его знаю? - спросила она. - Все-таки, тогда я часто приходила к тебе в общежитие.

- Не думал... вряд ли, - сказал он. - Тихий, белобрысый мальчик, был...

- Верно, ты с тихими не водился, - припомнила она.

- В этот раз он в Питер мотанул по своим темным делишкам, предложил мне у него остаться, чтобы зря не тратиться на гостиницу. А мне здесь, лучше... Люблю этот район...

- Да, Никитские ворота, Тверской бульвар, - вздохнула она тихо.

Здесь прошла наша молодость.

- Скорее, часть ее, - уточнил он, - часть молодости. Они помолчали.

- Снег прекратил, - сказала она, глядя в окно.

- Хочешь выпить? - спросил он.

- Нет, - решительно отказалась она. - Нет, пить не будем. Я помню, ты становился невыносим, когда пил. Не изменился?

Изменился. Теперь я невыносим, даже когда сплю.

Смешно, - сказала она, не улыбаясь. - Душно здесь. Может, мы погуляем?

- Холодно на улице - сказал он. - Чем тубе тут не нравится?

Можно окно открыть.

- Да, открой форточку. Накурила я тут у тебя...

- Ничего, проветрю, - сказал он. - Много куришь.

- Пробовала бросать. Как-то муж даже возил меня к внушителю...

- Это что? Экстрасенс?

- Что-то вроде. Он должен был внушить.

- Не помогло?

- Нет, не сказала бы. Какое-то время я не курила. Но потом, сам знаешь, разные неприятности, проблемы на работе, нервотрепка дома, чуть что - хватаюсь за сигарету. А ты бросил? Я смотрю, не куришь... - Почти нет, изредка, - он машинально достал из ее пачкл сигарету, помял, повертел в пальцах, стал разглядывать.

- Пьешь? - осторожно спросила она. Он усмехнулся, головой покачал.

- Не сказал бы. Очень умеренно... По праздникам...

- А что же делаешь? Баб щупаешь, как прежде?

- Весьма неохотно, - сказал он. - Неохотно и весьма. По необходимости.

- А что же ты, ёшка-маёшка, в таком случае делаешь?! -возмутилась она шутливо.

- Я... - он немного растерялся, не зная, что ответить, и тут слова вдруг словно сами соскочили с губ , - Я умираю, Софья.

Она чуть улыбнувшись, глянула на него в ожидании подвоха, но произнесенное впервые за вечер, а еще так непривычно полно не как раньше - Соня-ее имя насторожило, встревожило ее.

- Это что, шутка такая. - спросила она на всякий случай, хотя тревога уже поднимала голову и крепла в ней с каждым мгновением, слишком хорошо она знала его, хоть и давно это было; но и знала, что он не может измениться.

- Нет, - спокойно ответил он. - Это не шутка.

- Что ты говоришь, - взволновалась она. - Этого не может быть. Ты же не похож... Абсолютно не похож... Скажи, что ты меня разыгрываешь.

- Нет, это правда, - он улыбнулся ей, как бы извиняясь за то, что не может соврать в угоду ей, не может обратить все в шутку.

- Это ужасно, - она стала без надобности давить окурок в пепельнице, хотя только закурила. - Расскажи мне.

- Хорошо, - сказал он. - Для этого я, собственно, и позвонил. Хотя особенно рассказывать нечего - и посмотрел на нее долгим взглядом.

- Какой у тебя взгляд, - ужаснулась она.

- Какой?

- Мягкий, ласковый.

- Плохо?

- Ужасно. Это ненормально. У тебя всегда был колючий, насмешливый взгляд, а теперь...

- Ну, дело-то к концу, пора и помягчеть.

- Не говори так расскажи.

- Да особенно и рассказывать нечего, - повторил он беспомощно, чувствуя, что все слова, прихлынувшие на сердце, когда он звонил и договаривался с ней о встрече, разбежались, и рассказывать на самом деле оставалось немного, начисто пропала охота говорить об этом с ней. Через силу вытягивая из себя слова он начат:

- Дома у себя прошел обследование, сказали плохо: от силы пол- года. Но послали сюда, здесь, у вас обитает медицинское светило, оно обследовало, мнения совпали. Этот еще лучше, дал срок не больше месяца. Да я и сам чувствую лучше всякого светила, что уже совсем скоро... - он замолчал, переводя дыхание, каждая фраза давалась с трудом, с напряжением.