Я видела, как она задыхается, падает на колени, зажимая рот дрожащей рукой. Я почувствовала, как у меня колет в груди, как мне самой хочется плакать, и сама вот-вот разревусь.
– В дверь стучит дурная весть, – прошептала я, а мать закричала, хватаясь за сердце. – Помни, это – ложь!
Я присела рядом с ней, беря ее сухие, морщинистые руки в свои.
– Он с тобой, он рядом, – у меня по щеке скатилась слеза, а я показала рукой на рвущееся от странного сна сердце. – здесь… Если сильно ждешь…
– Благодарю… благодарю… Он всегда со мной… Он здесь… Сердцем и душой… – шептала мать, пытаясь поцеловать мои руки. Печать погасла. Я помогла старухе встать и проводила ее до двери, за которой стояли женщины. Молодые, старые, худые, толстые, бедные и побогаче – все стояли и смотрели на меня. Какая-то девушка, прикрывая большой живот руками, надрывно рыдала, прижимаясь лбом к плечу старухи. По лицу старухи, которая ее обнимала, текли слезы, прячась в морщинах. Я не вынесу столько горя… Я не вынесу столько историй… Я – не железная, чтобы превращать свой дом в избу-рыдальню!
– Послушайте! – вздохнула я, глядя, как они поднимают на меня свои заплаканные глаза. – Послушайте, то, что я вам скажу. И вы все услышите ответ, за которым пришли…
Я прочитала первую строчку, слыша, как кто-то зарыдал. «Тише, тише!» – шептал всхлипывающий голос. Вторая строчка далась тяжело… Меня слушали очень внимательно, ловя каждое слово, а мне действительно больше нечего было им ответить…
– …если сильно ждешь, – закончила я, смахивая слезы и пытаясь взять себя в руки. Чем крепче надежда, чем сильнее вера, тем дольше он с вами…
И тут одна девушка упала на колени. Следом за ней на колени опустилась ее соседка… Все, даже старухи, молча, встали на колени передо мной. Я посмотрела на них и опустилась на колени сама, пряча глаза и пытаясь не думать о своем сне… Мне тоже очень хочется верить, что сквозь завесу между мирами я действительно говорила с мамой. Что мама проснулась сегодня и рассказала свой сон моему папе. «Мне Дашенька снилась. Снилось, что я говорю с ней по телефону… Слышно было плохо… Она сказала, что не сможет вернуться… Но она сказала, что у нее все хорошо…» У меня по щеке потекла слеза.
– Импэра… – шептали женщины, а мне впервые было стыдно, что я их обманываю, что ничего не могу сказать о судьбе их близких и родных. – Импэра… Повторите еще раз…
И я повторила. Они уходили, шепча друг другу одни и те же слова, помогая идти, утешая друг друга.
Минорное настроение прервали крики с площади.
– Воевали мы недаром! На границе дали жару! К нам приехали послы! Испугались нас, козлы! – заорал Буревестник так, что я вздрогнула. – Положить войне конец, прискакали во дворец!
Глава 15. К сожаленью, в День рождения…
Желудок заурчал пронзительно, громко и жалобно. «У нас мышь повесилась!» – мрачно утешила я его, открывая шкаф. «Мышь… Вкусная мышь… С хлебушком…» – плотоядно промурчал голодный желудок. Единственное, от чего могла повеситься маленькая серая и совсем непуганая мышка, так это от личного морального кризиса, связанного с глубокими душевными переживаниями и поиском смысла жизни, поскольку сидела на полке рядом с приличным куском сыра. Мы с мышью были в разных весовых категориях, поэтому в схватке за сыр победу одержала я. А потом посмотрела на нее и милостиво отрезала мышке недоеденный ею же кусочек. В дверь постучали упрямо, настойчиво, требовательно.
– Никого нет дома! – возмутилась я, жуя кусок сыра. – Обеденный перерыв!
Глухие и неграмотные гости всегда вызывали у меня справедливые опасения.
Дверь тут же распахнулась настежь, и в мою обитель сырости и уныния вошли человек десять, осматриваясь так, словно у меня руки не просохли от поклейки объявлений: «Отдам даром недвижимость в центре! Ремонт, удобства, стеклопакеты. Отсутствуют!» Возглавлял их старый, а следовательно, опытный, черный риелтор. Складывалось впечатление, что он только что вернулся с похорон. «Торг у капота труповозки и на крышке гроба!» – вздохнула Интуиция. Я медленно дожевывала кусок сыра, упрямо пытаясь отсрочить собственную кончину.
– Выносим все! Живо! – приказал он, пока десять человек хватали все, что плохо лежало и стояло, и тащили на улицу.
– Эй! – возмутилась я, прокашлявшись. Никогда мне еще так не нравился мой колченогий стул-инвалид, как в тот момент, когда его бесцеремонно потащили на улицу. Я всегда замечала, что над мусорным ведром обычные старые вещи приобретают некое ранее незамеченное очарование, а в тот момент, когда их отнимают, – невероятную привлекательность! И прямо сейчас мой старый стул, исчезая за дверью, казался воистину королевским троном!