Он попятился к выходу. В тот же миг яркий свет электрического фонаря ударил в лицо, и Андрей Васильевич услышал радостный возглас Вали. Она бросилась к нему, повисла на шее.
— Что с Сережей?
— Жив Сергей. Никакая не гангрена. Осто… остеомиелит. Ну, в общем, воспаление. Отправили его в Свердловск в госпиталь.
— Ой, Андрей Васильевич! — только и вымолвила Теплова и заплакала от радости.
Сердюк успокаивал:
— Ну, поплачьте, поплачьте, Валя. Это счастье, что все так обернулось. В партизанском госпитале лучшие врачи.
Он взял фонарик и стал рассматривать лицо Вали. Желтое, как воск, у губ собрались морщинки, но глаза светились радостью. И вдруг он увидел безмолвно сидевшую Гревцову.
— А вы чего здесь? — Сердюк зачуял что-то недоброе.
— Второй раз прихожу. — И Мария подробно передала разговор с Гейзеном и лейтенантом, который, как ей стало известно, расстрелян гестаповцами.
Сердюк надолго задумался.
Представлялся исключительный случай иметь в гестапо своего человека. Но хватит ли у Марии выдержки? А если ей придется бывать на допросах? На ее глазах будут пытать, калечить, убивать. Нет, это свыше ее сил. — Сердюк как бы невзначай бросил взгляд на Марию. Ее лицо, взволнованное и напряженное, говорило о предельной нервной взвинченности.
Гревцова с трепетом ждала решения Сердюка. Она-то превосходно знала, что ей предстоит, но была готова подчиниться его решению.
— В гестапо вы не пойдете, — категорически сказал Сердюк.
— Я могу знать, почему?
— Потому что вы нужны нам в полиции. Если вы оттуда уйдете, кто будет снабжать подпольщиков паспортами, пропусками, кто будет предупреждать их о полицейских операциях? Вам кажется, что вы делаете малое дело?
— Как же мне отказаться? — озабоченно спросила Мария.
— Очень просто. Скажите, что с детства не можете видеть крови, даже куриной. Чуть что — и в обморок. Поверят. Героиней вы не выглядите. Павел где? — обратился Сердюк к Вале.
— Пошел мать проведать, — смущенно ответила Теплова. — До того извелась женщина… Записке не поверила. Павел писал ночью, и она не узнала почерка. Пришлось нарушить ваш запрет. А я… сколько уже на могилке не была.
Чтобы не расходовать батарейку, зажгли керосиновый фонарь, и Сердюк после странствий по степи почувствовал, что наконец он дома. Усевшись на скамью, он рассказал о полученном в штабе задании.
Валя призналась: совсем здесь потеряли головы. В Сталинграде уличные бои — стоит ли распространять такие сводки?
— Стоит, — категорически заявил Сердюк. — Если мы только хорошие вести будем сообщать, кто нам станет верить? И не бойтесь, Валя. Пусть хоть горькая, но правда. А то гитлеровцы уже несколько раз сообщали, что взяли Сталинград.
Мария ушла, и Сердюк стал укладываться спать. Он сбросил стеганку, из одного кармана достал пистолет, положил на нары у изголовья, из другого — флакон духов.
— Подарок вам из столицы. «Красная Москва».
Валя бережно открыла флакон, и в затхлом, промозглом помещении разлился тонкий аромат.
Потянулись долгие дни, ничем не отличавшиеся один от другого. Валя стучала на машинке — печатала сообщения о боях в Сталинграде. Сердюк в дневное время спал, а ночью выбирался из подземелья и бродил по цехам. Возвращался он в пыли, почти всегда с новой дырой на одежде, и Вале уже надоело зашивать и ставить латки. Порой он подсаживался к фонарю, раскладывал на досках чертежи подземного хозяйства, составленные Крайневым, отмечал на них что-то и неуклюже чертил эскизы, нарушая все правила технического черчения.
Два раза сюда пробирался Петр, приносил номера «Правды», несказанно радуя всех. Газеты проходили через многие руки, были измяты, потерты на многочисленных сгибах, но их прочитывали от призыва над заголовком до адреса издательства.
Сашка приходил в последнее время скучный, насупленный. У него осложнились отношения с матерью. Она не знала настоящих причин ночных отлучек сына и истолковывала их по-своему: таскается по девчатам. Так как никаким уговорам Сашка не поддавался, она избрала своеобразный метод воздействия: стоило ему возвратиться поздно, она, выждав, когда он заснет, сдирала одеяло и начинала стегать ремнем. Довела парня до того, что тот укладывался спать в ватных брюках и фуфайке. К тому же и к безрадостным листовкам Сашка потерял всякий интерес, хотя и добросовестно выполнял свои обязанности. Даже походка изменилась у него — стала вялой, вразвалку, а руки — как плети, вроде лишние.
Сердюк подбадривал парнишку, но видел, что настроение у него не улучшается.