Редактор районной газеты с интересом прочитал статью, обещал поместить ее в одном из ближайших номеров, но потом начал изворачиваться: то просил доказательств, что это не военная тайна, то требовал чью-то (он сам не знал чью) визу, согласовывал статью в горздраве, потом послал в облздрав, где она потонула в архивах, и в конце концов отказался напечатать, мотивируя тем, что не было в его практике случая, когда о крупном открытии впервые сообщала районная газета.
Помощи у мужа Надя не просила — предпочитала воевать в одиночку. Не медля больше ни одного дня, она выехала в областной город, приготовившись к упорной, длительной борьбе во всех организациях, но вернулась оттуда неожиданно скоро.
Торжественно вручив свежий номер газеты со своей статьей мужу, она благодарно посмотрела на него.
— Ну и молодец ты, Гришенька!
— Я-а? — пожал плечами Гаевой, делая вид, что он тут ни при чем.
— Не скромничай! Твой звонок в обком подействовал. И я, по совести, не ожидала от тебя такой прыти. Думала, постесняешься, как бы не упрекнули в протекционизме.
— На всякий роток не накинешь платок, — сказал Гаевой, любуясь оживленным лицом Нади. — Смешно не помочь новатору только потому, что он является моей женой.
Никаких внешних перемен в жизнь Гаевого возвращение жены с фронта не внесло. Надя не умела создавать в доме семейного уюта. Они и в Донбассе жили по-студенчески: обедали в столовой, на ужин — бутерброды да чай. Для домашних забот у Нади никогда не было ни времени, ни желания. Но внутренне Григорий Андреевич преобразился. Выдержка уступила место глубокому душевному равновесию, и теперь он успевал за день сделать гораздо больше, чем раньше, словно освободилась в нем та часть воли, которая постоянно расходовалась на борьбу с тоской, с тревожными мыслями, на усилия скрыть ото всех свое состояние. Только боль за жену порой пронизывала его сердце, но Надя, как могла, смягчала эту боль. Она держалась прекрасно. Ни разу с ее губ не сорвалась жалоба на свою судьбу, и Григорий Андреевич не знал — хорошо это или плохо. Может быть, оставаясь в одиночестве, она предастся горестным мыслям. Так уж лучше бы поплакалась ему.
2
Через несколько дней после митинга к Гаевому в партком зашел Первухин. Он был небрит, утомлен и выглядел постаревшим.
— Ну как, товарищ парторг, здорово я с выступлением напутал?
— Нет, не напутал, но, признаюсь, я не понял, как вы слова свои делом подкреплять думаете.
— Если поможете — подкрепим и делом, а не поможете — другого помощника искать придется. Был я недавно на танковом заводе, в бригаде по проверке соцдоговора. Ходили по цехам. Наша работа сложная, а их куда сложнее. И есть у них одно место узкое. Из-за него почти готовые танки стоят. Даже пушки из башен торчат, а танки, — Первухин провел рукой по столу, — прямо вот так в ряд и стоят. Понимаете, квадрат, который мы им катаем, большой обработки требует. Сорок станков у них занято, и все равно не успевают. Посмотрел я внимательно на продукцию из-под строгального станка и подумал, что такой профиль прокатать удастся и он никакой дополнительной обработки не потребует. С народом посоветовался — тоже, говорят, сможем. Вы понимаете, какая это помощь? И танки прямо из цеха на платформы, а с вагонов — на позиции, да фашистов по заднице.
— Можете начертить профиль?
— Зачем чертить? Я эскиз захватил. — Первухин достал из кармана замасленный, со следами пальцев лист синьки.
Гаевой внимательно рассмотрел чертеж.
— Сложный профиль.
— Сложный, верно. Такого мы еще не катали. Ударит он нас здорово и по плану и по карману. Весит в два раза меньше, чем квадрат, а мороки будет много. Но их облегчит, спасет прямо. Я, может, нехорошо сделал. Там, на заводе, подал мысль, что такой профиль мы, возможно, прокатаем. Они за это ухватились. Рабочие меня к главному технологу потащили. Скоро к нам приедет.
— Нет, отчего же, это неплохо, — успокоил вальцовщика Гаевой. — Вот если обнадежили зря…
— Так будете помогать? — настаивал прилипчивый Первухин.
Гаевой задумался. Стыдно не помочь, но не так легко убедить Ротова помочь другому заводу во вред своему. Он взглянул на вальцовщика — как ему объяснить? — и спросил:
— А вы почему ко мне пришли? Есть бюро изобретательства, есть директор завода, главный инженер.
Первухин бросил лукавый с прищуром взгляд, с живостью затараторил:
— БРИЗ для своего завода старается, директор тоже для своего завода радеет, а главный сам не решит. Заводу от такого профиля явный ущерб — кто на это согласится? Так будете помогать или нет?