— Мама, о повестке Ольге я не скажу. Для чего омрачать ей эти дни?
— Боже тебя сохрани! Это само собой разумеется. Ведь ей благоразумнее не выходить теперь замуж. Она может отказаться. А любовь испытывать пока не стоит. Надо ее закрепить женитьбой, тогда никакие испытания не страшны.
Валерий появился на свет, когда Агнессе Константиновне уже минуло тридцать, и она баловала единственного сына как могла. Его желания беспрекословно выполнялись, он рос требовательным и эгоистичным. Правда, он был очень любознательным, рано пристрастился к чтению и, предоставленный в выборе книг самому себе, читал все, что попадалось под руку. Флобер, Мопассан, Бальзак, Жорж Санд были прочитаны им гораздо раньше, чем следовало. Отец иногда пытался возражать против такого «круга чтения» для сына, но Агнесса Константиновна смотрела на это сквозь пальцы. И естественно, что у мальчика складывалось убеждение, будто любовь — основное содержание жизни человека, единственное, что ее целиком заполняет.
Это убеждение бессознательно укрепляла в нем и мать. Сама не испытав большого чувства и многие годы тщетно о нем мечтая, она охотно в непринужденных беседах с приятельницами вспоминала молодые годы, флирты, увлечения и разные любовные истории многочисленных знакомых.
Агнесса Константиновна считала, что детям в малом возрасте не опасно слышать то, чего они не понимают, и не подозревала, что в памяти Валерия многое оседало и наслаивалось.
Отец Валерия, совершенно не занимавшийся воспитанием сына, был бы очень удивлен, если бы узнал, что и он влиял на формирование взглядов мальчика. Раболепно подчинившийся жене, ни в чем ей не перечащий, смирившийся со своей «сладкой каторгой», он вызывал такой протест в душе Валерия против ущемления мужского достоинства, что тот, боясь походить на отца, сознательно воспитывал в себе прямо противоположные черты: не подчиняться, а подчинять, не жертвовать, а требовать жертв, не столько любить, сколько быть любимым.
Жилось Валерию радостно и легко. В доме он никогда не видел ни в чем нужды. Он воспринял этот мир благоустроенным и спокойным, и ему казалось, что всегда так было и так будет.
В школе учился он тоже легко благодаря прекрасной памяти и незаурядным способностям, но относился ко всем наукам одинаково. У него не было нелюбимых предметов, но не было и любимых, и он удивлял даже своих товарищей отсутствием призвания к какому-нибудь определенному занятию. Сверстники Валерия в пятнадцать-шестнадцать лет уже намечали себе профессии, а он, даже сдавая выпускные экзамены в десятом классе, не знал, в какой вуз будет поступать. Ему было все равно, где и чему учиться.
— Поражаюсь я сыну, — жаловался тогда Андросов-отец коллеге по работе. — Я гораздо раньше него задумывался над тем, кем буду. В двенадцать лет, начитавшись Пинкертона, решил, что буду бандитом и не иначе как взломщиком сейфов, в четырнадцать, познакомившись с Конан-Дойлем, передумал, решил стать «носителем добра» — сыщиком. Воспитывал себя соответствующим образом, расшифровывал записки, написанные товарищами, интересовался методами следствия, судебно-медицинской экспертизой. Вот откуда пошло увлечение медициной, которое окрепло, когда поумнел. В шестнадцать лет я уже твердо знал, что буду врачом. А этот ничего не думает. Медицина его не привлекает вовсе, техника кажется сухой, геология — трудной, математика — нудной — «схоластическое цифроедство», гуманитарные науки, правда, интересны, но педагогом быть не хочет.
— Это участь многих избалованных детей, — вздохнул коллега.
4
Около трех часов ночи Гаевого разбудил осторожный стук. Приснилось? Нет, стук повторился, услышала его и Надя. Гаевой встал, открыл дверь. В коридоре стоял шофер директора, дюжий, широкоплечий парень, под стать хозяину машины.
— Леонид Иванович требует немедленно к себе.
— Что случилось? — встревожился Гаевой. — Я ему сейчас позвоню.
— Не звоните — телефон не работает. Жду вас внизу.
Теряясь в догадках, Гаевой оделся и спустился вниз. Дежурная по гостинице проводила его сонным взглядом и вздохнула вслед: «Ох, и работа у людей! То приходят среди ночи, то уходят под утро».
Замелькали уличные фонари, проносились мимо уснувшие дома с темными окнами. Шофер резко затормозил «эмку» у дома Ротова.
Несмотря на поздний час, дверь открыла Людмила Ивановна и, улыбаясь, проводила Гаевого в кухню.
— Садись, будем завтракать, — весело встретил его Ротов. На нем был старый ватный костюм и видавшие виды валенки.
Гаевой смотрел на него в полном недоумении.