— И неправильно решил. Не все…
— А я теперь никакой верить не могу, — оборвал Макарова Бурой и, схватив шапку и шубу, выскочил из кабинета.
Макаров успел заметить выступившие у него слезы.
На другой день Макаров вызвал к себе Шатилова. Тот вошел и сел, опустив глаза.
— Значит, не любит она тебя? — неожиданно спросил Василий Николаевич.
— Угу, — подтвердил сталевар, изумившись осведомленности начальника.
— Нечего тому богу молиться, который не милует. Бурой говорил…
— Бурой легко живет, по принципу: люби, покамест любится.
— И ты легко живешь, — сказал Макаров и серьезно взглянул на удивленного Шатилова. — Сталеваришь, а пора бы уже мастером быть.
Макаров давно собирался поставить Шатилова мастером. Сталевар не уступал своего первенства, и его авторитет упрочился, но поджог разрушил все планы. Неудобно было повышать человека после взыскания. Теперь же, когда причина проступка Шатилова стала ясной, можно было простить ему. К тому же Макаров убедился, что в цехе отнеслись к Шатилову с сочувствием, какое обычно вызывает в людях промах безупречного работника.
— Какой я мастер после такого поджога? — Василий горестно усмехнулся. — И не хочу я мастеровать.
— Почему?
— А потому, что о роли мастера мы забываем, Василий Николаевич. Вот Пермяков пока сталеваром работал — и газеты о нем кричали, и на Доске почета был. А стал мастером — и словно исчез с горизонта, никто о нем ничего не знает. Что он — хуже стал? Нет. Молодых учит. Какая-то неувязка у нас с мастерами. Когда я зарплату получаю, невольно от него расчетную книжку прячу. Стыдно мне: сталевар, а зарабатываю больше. У меня и почет и заработки, а у него ничего. Одни неприятности.
Возразить было нечего, но соглашаться с Шатиловым Макарову не хотелось.
— Хорошо. Посмотрим. Только, думаю, не избежать тебе этой участи, — заключил шуткой Макаров.
11
И вдруг ошеломляющее известие о контрнаступлении немцев в районе Донбасс — Харьков. После разгрома гитлеровцев под Сталинградом люди привыкли к тому, что Красная Армия стремительно наступает, считали дни, когда будут освобождены Донбасс, Украина, а тут снова восемь городов перешли в руки врага.
Гаевой весь день провел в цехах. Тяжело поднимать настроение людям, когда у тебя самого оно плохое. Почти все захваченные врагом города он знал, и сегодня они как наяву вставали в его памяти. С особой болью вспоминался Краматорск, зеленый город на берегу Торца. В последние годы здесь вырос гигантский машиностроительный завод, прозванный «заводом заводов». Не в пример другим предприятиям он не был огорожен забором, и всякий мог любоваться заводской панорамой, пройдя по длинной тополевой аллее, которая пересекала завод из конца в конец и соединяла старый город с новым.
Вечером Гаевой застал в парткоме бригаду Первухина. Рабочие ожидали его больше часа.
— Что же это получается, товарищ парторг? Как можно такое терпеть! — заговорил Первухин, забыв поздороваться.
— Ничего не поделаешь, — сказал Гаевой, убежденный, что Первухин имеет в виду события на фронте.
— Да как же это так! Смотрите. — Первухин протянул Гаевому смятый листок бумаги, и тот прочитал приказ директора о премировании за освоение нового профиля. В нем были перечислены все члены бригады Первухина вплоть до дежурного слесаря, начальник и токари вальцетокарной мастерской. Не было только Свиридова.
У Гаевого сильно задергалась левая бровь, он даже вынужден был придержать ее рукой.
Это заметил Первухин и продолжал уже спокойно:
— Исправить надо, Григорий Андреевич. Сегодня весь цех гудит. Нельзя так. Завтра же весь завод об этой выходке знать будет. Человек ночей не спал, такой профиль сделал, что другим калибровщикам и не снился. Танкисты его наверняка к ордену представят, а у нас с грязью смешали.