Печь переделали, разогрели, но директор поторопился: не дождавшись, пока изготовят новую тележку, приказал удвоить загрузку старой, и тогда произошло то, что предсказывали специалисты.
В первый же день работы по-новому вышел из строя мотор; его заменили другим, более мощным, и сутки проработали нормально. На третий день сломалась выдвижная подина и из печи вытащили только ее переднюю часть. Другую часть удалось извлечь, зацепив канатом, когда печь остыла. Печь простояла двое суток на дежурном газе, не выдав ни одной тонны листа.
Директору пришлось бесконечное число раз объяснять наркомату причину простоя по телефону. В конце концов он стал отвечать одной фразой: «Кто не рискует — тот не выигрывает».
Но вот новая тележка была закончена, и термисты приступили к решающему испытанию.
Шатилов пришел в цех, когда испытание подходило к концу, и по настроению людей сразу увидел, что все идет хорошо. Ротов переходил от одного прибора к другому, наблюдая за расходом газа, за температурной кривой, и подтрунивал над каждым попадавшимся ему на глаза термистом. В эту смену дежурил Титов, и ему доставалось больше, чем остальным.
Минута в минуту в соответствии с графиком Титов нажал кнопку пускателя мотора. Он загудел, постепенно набирая обороты. Передняя стена печи дрогнула и начала медленно выдвигаться вместе с тележкой, на которой лежали две огромные стопы уложенных поперек броневых листов. Подъехавший кран зацепил крюками партию листов и повез их на склад.
Ротов подошел к Шатилову, крепко стиснул и потряс его руку.
— Говорят, что ты талантливый художник. Но смотри, не сбейся на этот путь. Быть тебе большим металлургом. Хватка у тебя настоящая и размах есть.
Стоявший неподалеку мастер выслушал эти слова с завистью и потом признался Василию:
— Позавидовал я тебе. Когда ученый изобретает что-нибудь, не завидую — на то он ученый, мне до него не дотянуться. А тебе, честно сознаюсь, завидую. И не только голове твоей. Напролом идти умеешь. Это важно.
17
Заканчивалось партийное собрание. Главный инженер сделал доклад об изобретательской работе на заводе. Установили ему регламент один час, а слушали два с лишним. Докладчик увлекся, увлек и слушателей. Цифрами Мокшин не злоупотреблял — основное место в докладе заняли люди: какими путями шли к изобретениям, как преодолевали препятствия. С волнением Мокшин говорил о том, что часто талантливые изобретатели вынуждены тратить много времени и сил не на полезную творческую работу, а на хождение по инстанциям. Людей этих обычно не любят, потому что они нарушают спокойствие, заставляют думать, а главное, принимать решения и отвечать за них. Бюрократам всегда легче сказать «нет». За отказ никто не привлекает к ответственности. А если они скажут «да», то их может постичь удача или неудача, и боязнь неудачи заставляет говорить «нет». Но из-за этого «нет» надолго задерживаются, а иногда и совсем гибнут большие, серьезные изобретения. Несколько раз главного инженера прерывали аплодисментами. Аплодировали, когда он рассказывал о Шатилове, когда упомянул о Свиридове.
На собрании присутствовал секретарь горкома. Он не был уверен, что Гаевой не вздумает утверждать решение парткома, и пришел, чтобы предотвратить это. Ход собрания успокоил его. Когда Мокшин, ответив на записки, сошел с трибуны и уселся в стороне, секретарь горкома с уважением и даже с любопытством посмотрел на него. «Такой сухой с виду, а о людях говорит тепло, проникновенно, умеет и приподнять и ударить. Вот был бы партийный работник! Да и директором может быть хорошим», — он с прищуром взглянул на Гаевого — уж не задумал ли тот свалить Ротова и поставить Мокшина?
— Хороший доклад, — шепнул он Гаевому.
— Человек хороший, — ответил парторг.
— У меня вопрос, — зычно выкрикнул с места рабочий из бригады Первухина. — Почему не премировали Свиридова? Или только потому, что его изобретение на пользу другому заводу?