Шатилов расхохотался, да так закатисто, что Тимофею Тимофеевичу самому стало смешно. От радушного приема, от приятных вестей он размяк, стал жаловаться. На селе теперь бабы силу взяли. В правлении он один мужик. Заели совсем, языкастые!
Заговорили о самом животрепещущем — о войне. Тимофей Тимофеевич стал излагать свою теорию:
— На войне все одно, что в природе: затихло — так и знай: грозой пахнет. Сколько раз было: тихо, тихо, а потом наши ка-ак вдарют — и летит фриц вверх тормашками!
Шатилов услышал за дверью шаги Смирнова и позвал его. В новом пальто нараспашку и каракулевой ушанке он так не походил на прежнего Ваньку, что Тимофей Тимофеевич, оробев, только протянул руку и почтительно сказал:
— Ну, здравствуй, Иван Тимофеевич.
Ваня увел отца к себе, а Шатилов торопливо оделся и выскочил на улицу. Ноги сами несли его к дому Пермяковых. Иван Петрович на работе. «Хорошо, если бы и Анна Петровна куда-нибудь ушла! Только вряд ли — домоседка».
На звонок вышла Ольга. Она немного растерялась, увидев Шатилова, но быстро овладела собой и тепло поздоровалась. Василий заглянул в стеклянную дверь, отделявшую столовую от передней. Анна Петровна сидела за вязаньем с какой-то старушкой. У Шатилова появилось желание увести Ольгу из дому.
— Оленька, пройдемся. Сегодня чудо-вечер, грешно дома сидеть.
Медленно побрели они по аллее к театру.
— Спасибо, Вася, что заглянули. Значит, дружба все-таки остается дружбой…
Василий внезапно почувствовал прилив смелости.
— А любовь остается любовью, Оля. Вот я вас люблю… По-прежнему… А уважать стал еще больше.
Он сказал все это просто, как будто все подразумевалось само собой.
До этой встречи Ольга думала, что Василий относится к ней отчужденно, может быть, даже неприязненно. И сейчас его слова, такие неожиданные, обрадовали, согрели.
— Я многое понимаю, — говорил Василий. — Я вам ясен до конца. Вы знаете, что я думаю, чего я хочу, что сделаю сегодня, завтра. Это скучно. Люди, которых мигом не поймешь, кажутся интереснее. Я же перед вами весь, как на блюдечке. И потом я для вас… только друг.
Несколько минут они шли молча.
— А вам не казалось, Оленька, что любовь крепче, если вырастает из дружбы? — с жаром спросил Василий. — У такой любви стебель крепкий. Он корнями в земле. Первым ветром не сдует. Я последнее время очень много думал о любви.
Горячность Шатилова испугала Ольгу. В таком состоянии он может не только все сказать, но и все спросить. А что она ему сейчас ответит? Торопится он…
— Чтобы по-настоящему жить, расти, созидать, нужно, мне кажется, носить в себе две любви — к Родине и к самому дорогому человеку: допустим, к девушке. Но любовь к девушке может быть эгоистической, ради себя, а может быть… — Он запнулся, подыскивая подходящее слово.
— Любовью ради нее? — задетая за живое, произнесла Ольга.
— Да, я именно это имел в виду. Надо различать, как любят. Мое чувство заставляло меня мучительно думать о своем росте. Это какое-то, ну, я бы сказал… ведущее чувство… А Валерий… Впрочем, боюсь, чтобы вы не заподозрили меня в необъективности.
Они шли по какой-то окраинной улице, где Василию не приходилось бывать. На скамеечке у ворот, полуосвещенные фонарем, сидели солдат и девушка. Солдат нежно обнял девушку за талию, она доверчиво склонила голову на его плечо.
Василий взял Ольгу под руку, и они повернули назад. Ольга встряхнула головой, как бы отгоняя назойливые мысли, и мягко сказала:
— Я рада, Вася, что сыграла какую-то роль в вашей жизни.
— И я благодарен вам за это… Если бы вы только меня полюбили… Как хорошо у Горького: «Любовь для человека, что огонь для железа, которое хочет сделаться сталью». Я буду учиться, догоню вас…
— А не переоцениваете вы меня, Вася? Уж если пошло на откровенность, мне нужно учиться у вас многому.
— Ну и заключим договор о взаимопомощи, — улыбнулся Василий.
— И дружбе…
— И только? — Василий затаил дыхание.
— Любовь из дружбы вырастает очень медленно. А может и не вырасти…
— Вырастет, Оленька. У меня хватит терпенья ждать. — Василий порывисто сжал горячие пальцы Ольги.
21
С нетерпением ожидал Ротов вызова на бюро обкома. Вот там он уж даст бой Гаевому! Но вызова не было, и Ротов начал нервничать.