— А гранат не нашли? — спросил он, выслушав короткий доклад Павла.
— Нет.
— Плохо искали. Не может быть, чтобы гранат не было.
Прасолов виновато потупился.
— Повторим операцию завтра, может быть, найдем, — сказал он.
— Ни в коем случае. Два раза судьбу не испытывают. Молодцы, что не засыпались!
Подземцы встретили оружие торжественным молчанием. Николай тут же роздал автоматы рабочим.
— Разве это оружие? — пробурчал Опанасенко, в руках которого автомат казался игрушкой. — Вот винтовка — это дело. Кончились патроны — прикладом угостить можно, а этот… Отстрелялся — и тикай.
— Эх, темнота! — не преминул подкусить его Бескаравайный. — Ты, я бачу, в мынулому столитти живешь. Тоби ще сокиру та лук з стриламы.
Люди стирали масло с оружия, прицеливались, опробовали затворы — работа кипела вовсю. Николай с удовлетворением огляделся вокруг — на его глазах общежитие стало воинской казармой, а сталевары, слесари, каменщики, сцепщики, машинисты превратились в бойцов.
4
Было 28 августа 1943 года. Услышав, что кто-то опрометью бежит по тоннелю, Сердюк, как всегда в таких случаях, потушил фонарь, но, увидев лучик света, прыгавший по стенам, догадался, что это Саша со своим фонариком.
— Андрей Васильевич! — крикнул Сашка, пулей влетая в водосборник. — В город заградительный отряд прибыл, боеприпасы на заводских путях грузят на эшелон, по заводу кресты ставят — надо думать, намечают, где что рвать будут.
— Эшелон кто грузит?
— Солдаты и рабочие. Со всего завода согнали. Человек пятьсот. Второй порожняк стоит на очереди.
— Где кресты ставят?
— Там, где вы и говорили, — у домен, на трубах и колоннах.
— Канонаду хорошо слышно?
— Гремит здорово и без перерыву. Прямо музыка. Гитлеры кислые ходят, будто дерьмом накормили.
— Из завода выйти можешь?
Сашка замялся.
— Сегодня очень трудно. Завод под усиленной охраной, на проходных вместе с полицаями человек двадцать автоматчиков. И мне кажется…
— Что кажется?
— Что рабочих сегодня с работы не выпустят. И для чего станут их выпускать? Готовые полтыщи человек для отправки. Говорят, на станции стоят два порожних эшелона для людей.
Сашка всегда поражал Сердюка своей осведомленностью. От его внимания ничто не ускользало, он умел заметить то, чему другой не придал бы никакого значения, и сделать безошибочные выводы. Сердюк не сомневался, что Сашка и на этот раз не ошибается.
— Александр, тебе надо уйти в город и как можно скорее, — сказал он, сделав нажим на последних словах.
— Не побегу же я через проходные. Как цыпленка подстрелят. А через тоннель днем нельзя.
— Надо уйти! — категорически потребовал Сердюк. Тут же мысли его переключились: — Как идет погрузка?
Точного ответа он не ждал — не мог же в самом деле Сашка везде бывать и все знать.
— Хорошо идет, — ответил парнишка, не задумываясь. — Пятьсот человек наших да их штук двести. Эшелон небольшой — тридцать вагонов. Считайте двадцать три человека на вагон…
— На заводском паровозе кто сегодня машинист?
Сашка поморщил лоб, виноватая улыбка проступила на его губах.
— Не знаю.
— Надо узнать. Если наш, то выедешь с завода на паровозе.
— Есть. А для чего выехать?
— Найди Астафьева, пусть он предупредит руководителей групп: этой ночью они должны собрать подпольщиков к каменоломне, оттуда приведем их ко входу в тоннель. Пусть забирают с собой и тех, с кем провели работу. Ясно?
— Все ясно.
Сердюк набросал радиограмму в штаб, протянул Сашке.
— Передай радисту — и вечером сюда. Будешь нужен. — И обратился к Тепловой: — Дайте ему пистолет, Валя.
Теплова достала из кармана маленький браунинг и торжественно вручила Сашке.
— Не зарвись, Сашок, — напутствовала она на прощанье.
Спустя час появился Петр. Он рассказал то, что уже было известно от Сашки, но Сердюк слушал его так же внимательно и не перебивал, проверяя уже полученные сведения.
— На паровозе наш, Сашу уже закопали в уголь в тендере — через часок выедет. На погрузке работать будем до темноты. Расщедрились, паек выдали из консервов — знают, что все не увезут. Работали бы и ночью, но в темноте боеприпасы грузить опасно, а свет зажигать нельзя. Наши самолеты летают вовсю.
— Видел? — встрепенулась Валя.
— Все утро видим. Ребята и радуются и боятся.
Валя непонимающе передернула плечами.
— Чего же бояться?