— Я с вами не поеду. Обмерзнете в такой одежонке. Неподходящая для нашей зимы. Свитер? Этого мало.
— Ишь заботливый… Ну и захватил бы с собой что-нибудь, — осердился на Петелина член правления. — Да саночки запряг бы. А то… разглагольствуешь… На это ты мастер. Сейчас, товарищ Гаевой, я вам дежурную одежу принесу. Не отделается он от вас. — И, ехидно хихикнув, вышел.
Все принесенное им — и тулуп, и шапка, и валенки — оказалось огромного размера.
— Это на племенного дядьку, — пошутил Гаевой и покосился на Петелина. — Для артиллерии кадры растите?
— На всякого сгодится. Даже на вашего директора. В таком и заночевать в степи не страшно: одну полу постелешь, другой укроешься — и тепло и мягко.
— Верхом случалось? — спросил Петелин с плохо скрытой надеждой в голосе — авось парторг откажется.
— Случалось.
— Ну, тогда поехали. Дорога длинная. Лешак ее мерил, да веревку порвал, как старики у нас говорят. Стемнеет — и лошади заплутаются, не только что мы.
Выехали в степь. Шапка лезла Гаевому на глаза, он не переставал поправлять ее. Полы тулупа, свисая, едва не доходили до земли и пугали лошадь, ударяя ее по ногам. Животное то и дело шарахалось в сторону. Ветер дул в спину, но все же пробирал до костей.
У огромного, занесенного снегом стога соломы они остановились, спешились и в затишке закурили. От папиросы Петелин отказался — «легки, не пробирают, признаю только свой «Казбек», от которого черт убег». Сделав несколько затяжек, он вытащил из кармана бутылку мутного самогона, протянул Гаевому.
— Грейтесь.
— А заесть чем?
— Заесть? Эх, не додумался! А снегом? — и, смяв комочек, бросил его в рот. — Вот так.
После обжигающей вонючей жидкости тающий во рту снег показался Гаевому лакомством. Петелин, аппетитно причмокивая, не спеша дососал остальное, крякнул и закусил… махорочным дымом.
— Для настроения маловато, — резюмировал он, — но на обогрев хватит.
— Где достаете? — спросил Гаевой, внимательно следивший за тем, как старательно выкуривал за него ветер зажатую в пальцах папиросу.
— Сами гоним. На то и са-мо-гон. — И перешел на фамильярный тон: — Мужик, я вижу, ты не вредный. Вот собрание проведем — хлебнем…
Гаевой потуже запахнул полы тулупа.
— Там видно будет, — неопределенно сказал он, и охмелевший Петелин не уловил в интонации ничего дурного.
Дальше дорога ухудшилась. Все чаще попадались сугробы. Лошади по брюхо увязали в снегу. Степь была ровная, чистая, как огромный лист ослепительно белой бумаги, и если бы не телефонные столбы, ориентироваться в ней было бы просто невозможно. Петелин ехал впереди, лошадь Гаевого шла точно но проложенному следу.
Глядя на покачивавшегося в седле Петелина, Гаевой упорно думал о нем. Приводила в ужас мысль, что, не будь письма, он, наверное, не скоро встретился бы с Петелиным, да, возможно, в другой обстановке и не разобрался бы в нем.
— Эй! — окликнул он Петелина. — Долго еще?
— Километра три будет.
Быстро угасал зимний день. Четыре часа — а степь уже окутала серой застелью стремительная поступь тьмы. Небо нависло так низко, что почти коснулось снега. А там, вдали, оно уже слилось с ним. Сколько ни вглядывался Гаевой, огоньков жилья не видел. Не увидел их и когда въехали в небольшой поселок, сплошь состоящий из дощатых бараков.
— Спать народ улегся?
— Света нет, — пояснил Петелин. — Бензина не дают — движок не работает. Керосина тоже не достать, да и жира на коптилки не хватает.
«Ну и терпелив же народ! — подумал Гаевой. — Газет нет — пишут, о бедах своих — ни звука».
Сдав седобородому конюху взмыленных лошадей, от которых столбом поднимался пар, и наказав ему собрать народ, Петелин повел Гаевого в барак, отведенный под школу и красный уголок.
Здесь их встретили завсегдатаи красного уголка — доминошники и картежники. Бессильно горела коптилка, наполняя комнату кислым чадом. В открытой печи полыхала солома, бросая яркие отблески на замусоренный окурками некрашеный пол. На стене ерзали крупные тени игроков, рваными клочьями плавал папиросный дым.
Послушать свежего человека из города пришли семьями. Были здесь женщины с грудными младенцами и малолетними ребятами и старики.
Докладов о международном положении Гаевой слушать не любил, не любил и делать их. От докладчика всегда ждут чего-то нового, не известного из газет, и очень часто слушателей постигает разочарование. Но здесь он счел необходимым сделать доклад, понимая, что люди истосковались по живому человеческому слову, отстали от событий, и многое для них будет новым.