— Не будет этого! — обозлился Пермяков. — Одна кислая печь, и той ладу не дадим! Непривычная она для нас.
Вспыхнули горячие споры. Те, кто был против, приводили веские доводы, ссылаясь на работы научно-исследовательских институтов на заграничную практику; те, кто поддерживал Макарова, высказывали только собственные убеждения.
С неудержимой яростью выступил Буцыкин.
— Решительно возражаю против такой технической профанации! Это противоречит всем теоретическим соображениям, проверенным многими годами. Я ученик профессора Кротовского, и я…
— Порочная школа, — неожиданно пробасил Мокшин, и все повернулись на этот хорошо знакомый голос.
Гаевой не знал, что главный инженер здесь. Он пришел позже и примостился в сторонке, почти никем не замеченный.
— Как это порочная? — Буцыкин просверлил глазами главного инженера.
— Извольте, отвечу, — с готовностью произнес Мокшин. — Ваша школа (говорю ваша, если вы себя к ней причисляете) утверждала, что больше четырех тонн стали с одного метра пода снимать нельзя. А пришел на завод кубанский пастух Мазай, вашими теоретическими домыслами не ограниченный, поработал два года и снял в четыре раза больше — шестнадцать тонн! И завалил вашу школу, товарищ Буцыкин.
— Вы что, против теории? — не унимался Буцыкин.
— Нет. Я просто за связь теории с практикой, — продолжал Мокшин. — За теорию, которая освещает путь практике, за практику, которая поправляет теорию.
Тяжелой походкой к столу Гаевого подошел Дорохин, взял слово, но несколько секунд молчал, как бы собираясь с мыслями.
— Простите меня, товарищи, что вторгаюсь в сферу вашей деятельности, — начал он низким, приглушенным голосом. — Я прибыл на ваш завод, чтобы ознакомиться с положением дела. Через месяц мы досрочно пускаем новый танковый завод. За его строительством следит Государственный Комитет Обороны, ежедневно звонят из Москвы. А я послушал вас — и у меня волосы дыбом встали.
Дорохин был лыс, но никто не улыбнулся.
— И меня удивляет, почему на таком собрании отсутствует директор, — продолжал он.
— В обком выехал, — солгал Мокшин, пытаясь выручить Ротова.
— Когда на заводе такое положение, директору в обкоме делать нечего. Так что же будет дальше, товарищи? У нас на заводе есть все для выпуска танков — и моторы, и гусеницы, и механизмы — все. А брони нет. Что ж делать? Что, я вас спрашиваю? — В голосе Дорохина прозвучало отчаяние. — Я машиностроитель, до войны работал на тракторном и мало в ваших делах разбираюсь. Нашему заводу нужна броня. Какая она — кислая или основная — нам все равно, была бы лучше гитлеровской. Вы выдвинули проблему новой марки стали. Решайте, но поскорее. Близится пуск завода. Пуск не состоится, если вы не выполните своего долга.
Дорохин шумно вздохнул, вытер пот, выступивший на голове, и пошел на свое место.
Снова поднялся Мокшин.
— Я считаю, Григорий Андреевич, что предложение Кайгородова и Макарова требует серьезного изучения. — Мокшин был так мал ростом, что его почти не было видно за головами сидящих, но голос его, густой и громкий, звучал, как в репродукторе, и невольно приковывал внимание. — Подкупает здравый смысл. И мой долг — помочь товарищам. Прошу завтра в десять ноль-ноль начальников цехов и отделов быть у меня. Руководителей института тоже.
Гаевой с невольным уважением посмотрел на главного инженера. Ротов терпеть не мог, когда кто-либо, пусть даже и главный инженер, совал нос в дела мартеновцев. Мокшин заведомо шел на неприятность.
15
Утром Мокшин проснулся рано, хотя заснул около трех часов ночи. Посмотрел на часы — можно еще подремать. Но вспомнил о назначенном им совещании, представил себе неминуемую стычку с директором и больше не сомкнул глаз. На заводе, где он работал раньше, директор в техническую политику не вмешивался, и Мокшин привык к полной самостоятельности. Ротов вел себя совсем иначе — во все вникал, во все вторгался, полагая, что с заводом справится сам, и на главного инженера смотрел как на лишнюю штатную единицу. Прошло добрых полгода, прежде чем они несколько наладили отношения и поделили «сферы влияния». Рудной горой, аглофабрикой, доменным цехом и коксохимическим заводом командовал Мокшин, все остальные цехи и отделы подчинялись непосредственно директору. Разделение это, впрочем, было односторонним. Ротов считал себя вправе вторгаться в дела Мокшина, отменять его распоряжения, но хозяйничанья Мокшина на своем участке не допускал, опасаясь, что это может подорвать его, Ротова, престиж.