В шлаковике постоянно топился камелек, огонь в котором поддерживал Сашка. Он никому не передоверял своих обязанностей, дававших ему возможность отлучаться в доменный цех за коксовой мелочью и по пути завернуть за необходимыми инструкциями в механический к Петру Прасолову.
Как-то в морозный январский день, когда Сашка, оставшись один, грелся у камелька, на пол упал кусок кирпича. Он с тревогой поднял глаза на свод шлаковика, но увидел только ровную отполированную пламенем поверхность. Нигде не было ни трещинки. Присмотревшись к куску кирпича, парнишка заметил, что он перевязан проволокой, за которую засунута свернутая бумажка. Сашка поспешно поднял кирпич, развернул бумажку и прочел: «Саша, после работы задержись здесь. Нужно переговорить». Подписи не было.
Оставшаяся половина дня тянулась как никогда долго. Сашка уже успел сбегать к Петру Прасолову, сообщил ему о записке, взявшейся неизвестно откуда, и спросил, как быть. Тот посоветовал остаться.
Только теперь парнишка вспомнил, что в насадочной камере, примыкавшей к шлаковику, он и вчера и позавчера слышал странный треск, но не обратил на это внимания. Значит, оттуда и брошена записка. Любопытство Сашки разгорелось до того, что он уже не мог работать, все чаще заходил в шлаковик, подбрасывал коксовую мелочь в камелек и вглядывался в черное окно насадочной камеры. В конце концов он не выдержал. Убедившись, что рабочие заняты вдалеке своим делом, вскарабкался на порог, шагнул в камеру и замер.
— Иди ближе, Саша, — тихо позвал его кто-то из темного угла камеры.
— Кто это? — спросил Сашка и попятился назад.
— Тише! — властным шепотом произнес человек. — Подойди, не бойся.
Сашка нерешительно сделал несколько шагов. Чья-то рука взяла его за полу стеганки и усадила рядом.
— В шлаковике никого нет? — так же шепотом спросил человек.
— Нет, но поблизости есть. Заору — прибегут.
— Дай закурить.
— Какое тут курево, — буркнул Сашка. — Навоз курим.
— Давай что есть.
Сашка успокоился. Если человек и навоз курит — значит, свой. Он торопливо полез за кисетом, надеясь, что при свете зажигалки удастся рассмотреть лицо неизвестного.
Свернул козью ножку, протянул ее человеку, свернул вторую, чиркнул зажигалкой. Перед ним сидел обросший бородой, исхудавший Крайнев.
— Сергей Петрович! — вскрикнул Сашка. — Теперь я знаю, как вы станцию…
В этот момент он ощутил толчок в бок, да такой энергичный, что зажигалка выскользнула из рук и упала ему на колени. Он снова зажег ее, дал прикурить и мгновенно потушил, чтобы кто-нибудь, войдя в шлаковик, не увидел отблеска света.
— Это хорошо, что ты все знаешь, — сказал Крайнев. — Разговаривать легче. Но сначала достань мне поесть. Третьи сутки ничего во рту не было.
— Хм, это не так просто. — Сашка приуныл. — Полдник прошел — и шелухи от картошки ни у кого не найдешь, — но тут же вспомнил запасливого Штанько, всегда прятавшего в шлаковике половину похлебки на вечер. — Баланду есть будете? Сейчас сопру…
— Все буду…
Минуту спустя Крайнев глотал жидкую похлебку из картофельных очисток.
Сашка унес опорожненный котелок, налил в него воды и водворил на место, невольно улыбаясь. «Поднимет Штанько крик: как же, обворовали! Но для такого дела — не грех», — и снова вернулся к Крайневу.
— Значит, не удалось перейти линию фронта?
— Нет, сейчас это невозможно. Как у вас дела? Валя здорова?
— Все живы, — успокоил Саша. — Наше дело такое: немцев выживать, а самим — выжить.
— Ну, молодцы. Значит, сегодня ты к Вале. Пусть узнает, что мне делать. А завтра — ответ и что-нибудь поесть. Думаешь, наелся?
— Завтра притащу. Где же вы прячетесь?
— Под этой насадкой. Завтра бросишь записку и еду, а то и сам спускайся. Только, смотри, не расшибись. — И сокрушенно добавил: — Из этой норы я могу и не вылезти: ослабел донельзя.
Вечером к Сердюку пришла Теплова.
— Что случилось, Валя? — встревожился Сердюк, увидев ее лихорадочно блестевшие глаза и легкий румянец, проступивший на бледном лице.
— Сергей Петрович вернулся… — еле выговорила девушка, и было непонятно, довольна она или огорчена.
Теплова и сама не знала — радоваться ей или огорчаться. Она была рада тому, что Крайнев жив, что она сможет его увидеть, говорить с ним, что закончилась эта страшная неизвестность, но и боялась: а вдруг поймают.