— Не забывайте нас, Васенька! — крикнула Ольга удалявшемуся Шатилову и зажмурилась, сбрасывая застывшие в глазах слезинки. Она стояла на крыльце, пока Василий не скрылся за поворотом, и когда вошла в столовую, родители и Валерий сидели за столом перед остывшим чаем.
— Объяснился? — сыронизировал Валерий.
— Простился.
Пермяков от неожиданности даже подскочил.
— Как простился?
— В армию едет. Самовольно.
— Мальчишка! — вырвалось у Валерия, но в ту же минуту он пожалел о сказанном.
— Почему мальчишка? — спросила Ольга дрогнувшим голосом. Брови ее сошлись на переносье, между ними залегла тоненькая, как трещинка, складочка.
Иван Петрович сам считал, что Василий поступил неправильно, необдуманно, и попадись он сейчас ему на глаза — ох, и худо пришлось бы парню! Но принижать своего любимца…
— Если он мальчишка, то кто же вы, молодой человек? Родину отстаивать — мальчишество? Да он и тебя пошел защищать, чтобы ты мог учиться. А ты лучшего слова для него не нашел!
Как ни был взбешен Пермяков, он с тревогой посмотрел на дочь: не перехватил ли? Ольга тщательно вылавливала плававшие в стакане чаинки. Взглянул на нее и Валерий, ища защиты.
— У Васи погиб брат… Больше у него никого нет… — тихо проронила Ольга, не поднимая головы.
— Я нехорошо выразился, и вы меня совсем не так поняли… — попытался оправдаться Валерий, почувствовав осуждение даже в молчании Анны Петровны. — Мальчишкой я назвал его потому, что здесь он нужнее, чем там.
Он встал, оделся и, попрощавшись, вышел. В наступившей тишине резко щелкнул замок.
— Попадет мне от Гаевого. — Иван Петрович покачал головой. — Довоспитывался… Но возвращать не побегу. Долго болело у него — и прорвалось…
13
В ту ночь Пермяков спал плохо — осаждали мысли о Василии, — и рано утром, хотя был выходной, он отправился на завод. Остановившись у входа в цех, прошелся хозяйским глазом по печам. На девятой заливали жидкий чугун. Из огромного ковша, медленно наклонявшегося к желобу, хлестал во все стороны мохнатый огненный поток. «Хорошо льет машинист, — с удовлетворением отметил Пермяков. — Равномерно, словно чай наливает». На восьмой печи готовились к выпуску. Это было видно по цвету сливаемой на плиту стали, по особой четкости работы бригады. На шестой шла завалка. Мульды влетали в печь с такой быстротой, словно машиной управлял не человек, а автомат. «Артист, — позавидовал Иван Петрович. — Вот такого бы мне в смену». Буйно бежал через порог вспенившийся шлак на седьмой печи. «Высоко стоит плавка — не сорвало бы порог, — но, увидев у печи Смирнова, Пермяков успокоился: — Этот не подведет — мой выученик».
Подошел Макаров.
— Кем вы на завтрашний день замените Шатилова?
— Как на завтрашний? Он насовсем уехал.
Через полчаса Гаевой уже предупредил военкомат о самовольном уходе Шатилова. Потом подписал командировку Пермякову.
— Поезжайте вдогонку. Это парень решительный. Не возьмут здесь — поедет дальше. Найдет где-нибудь сердобольного военкома. А Макарову скажите, чтобы никому ни слова. Без Шатилова не возвращайтесь, смотрите на это как на партийное поручение. Сумели выпустить — сумейте и вернуть.
Шатилов был единственным штатским человеком в купе и чувствовал себя неловко. Каждый взгляд, обращенный на него, он расценивал как недоуменный или укоряющий.
У окна сидели два бойца — возвращались после лечения на передовую.
— Впервой я в армию с охотой шел, — говорил не в меру полный для своего возраста боец со смешными белыми бровями, придававшими лицу наивный, ребячливый вид. — А сейчас почему-то страшновато.
— Это как кому, — возразил другой, жилистый, со шрамом через всю щеку. — Мне, наоборот, первый раз страшно было. А сейчас спокойно еду, как на знакомое место.
В беседу вмешался Василий.
— Что ни говорите, а когда опыт есть, конечно, лучше. Знаешь, чего остерегаться, где можно рискнуть.
Разговорились. Шатилов рассказал, куда и зачем едет.
— А ты кем работаешь? — спросил белобровый.
— Сталеваром.
— Ста-ле-ва-ром?.. — протянул боец со шрамом. — Так ты, парень, неправильно рассудил. Мы же твоими снарядами стреляем.
— Конечно, неправильно, — подтвердил белобровый.
— Не могу я в тылу сидеть…