Вот с кем так часто разговаривала приживалка, и это с балкона его замка я смотрела на воды Темного моря.
Осталась мелочь: выяснить, откуда они знают Мину. И понять, что делать дальше.
Во дворец, к Алексу, возвращаться нельзя. Очевидно, мертвая меня подставила, и пока я не разберусь с ней, я принесу Гротери только неприятности и лишние проблемы. Уже принесла. Но и здесь отсиживаться тоже не вариант. Дня через два грун или Блэк меня обязательно найдут, стоит им только вспомнить об этом месте.
Отложив нож, который все еще вертела в руках, раскрыла пространственный мешок и принялась изучать его содержимое. Негусто. Очень негусто. Почти никакой запасной одежды, несколько самых необходимых трав и настоек и всего четыре накопителя от Алекса, оставшиеся с источников. На них мне долго не протянуть. Идти в горы? Гротери там будет искать в первую очередь. Значит… Значит нужен другой вариант. Он должен быть, надо только хорошо подумать.
Я закопалась еще глубже и вытащила несколько амулетов. Их можно будет продать и выручить немного денег. На первое время должно хватить.
И вопрос на миллион аржанов: что делать с горгулом.
Я подняла голову и взглянула на болтающегося в воздухе графа, прислушалась к себе.
Еще пол-оборота до того, как очнется Мина.
— Рассказывай, — поставила я мужчину на пол, вернув возможность говорить. Шейлох пока слушался, и это радовало.
— Что именно?
— Лерой, я не собираюсь играть с тобой в игры. У меня очень мало для этого времени. Я знаю, что ты и твой отец когда-то знали Мину. Предполагаю, что именно у вас она скрывалась, когда сбежала из ковена. И теперь у меня всего два вопроса: какого хрена и твой отец знает? — горгул округлил глаза. Да, подобных слов он от меня еще не слышал.
Слишком привык видеть беспомощной и хрупкой. Но… Жизнь диктует свои правила.
— Отец не знает, что Мина жива.
— Ну, жива — это преувеличение, — от комментария удержаться не получилось. Лерой скривился, будто я ковырнула только начавшую заживать рану, хотя… Скорее всего, так оно и есть. — А первый вопрос, — поторопила замолчавшего мужчину.
— Первый, — нахмурился горгул. — Отец нашел Мину у подножия гор десять — одиннадцать лет назад, еле живую, в изодранной одежде, с переломанными ребрами и одним сплошным синяком вместо лица. Она не могла не то что говорить, дышала с трудом.
Когда отец принес ее, мама упала в обморок. В себя Камина пришла только через полтора сумана. Так получилось, что первым, кого она увидела, был я. Ветра, Софи, ты бы слышала, как она кричала, а какими глазами смотрела на меня и окружающую обстановку, — вспоминал мужчина, улыбаясь.
— Наверное, такими же, какими и я восемь лет назад.
— Может быть… Но обжилась она у нас довольно быстро, уже через два месяца перестала прятаться по углам и шарахаться от прислуги и прикосновений. Победило любопытство, какая-то почти бесшабашная смелость. Мы пытались выяснить, как она оказалась у подножия горы в таком состоянии, откуда пришла, есть ли кто-то, кому надо сообщить о ее местонахождении, но Мина назвала лишь свое имя. Сказала, что кроме него ничего не помнит. И мы поверили. Ей невозможно было не поверить. А потом…
— Потом ты влюбился, — дернула я уголком губ.
— Смешно? — рыкнул Лерой.
Дурак.
— Грустно, граф. Мне очень грустно. Она ведь так и не сказала, кто и откуда.
— Нет. До самого конца не признавалась. Я знал, чувствовал, что она что-то скрывает. До сих пор не понимаю, почему…
— Почему не сказала? — точно дурак. — По той же причине, по которой я сегодня так эффектно покинула дворец, приставив к твоему горлу нож. Ковен… Они очень сильны.
Невероятно сильны и никого не отпускают. Никогда. Ты сейчас жив только потому, что Мина так ничего не рассказала ни тебе, ни твоему отцу. Никому.
— Что…
— На суде, — я сглотнула, вспоминая кровавую ночь на болоте и изломанный танец метресс, — ведьма не может солгать. Она говорит только правду, поэтому, когда старшие ведьмы узнали, что она ни одной живой душе не рассказала о шабаше, успокоились. А так… Настигла бы тебя, твоего отца, твою мать, всех слуг, которые видели Камину, какая-нибудь неизлечимая болезнь. Полгода, и от Сиорских не осталось бы даже воспоминания, — собственный голос звучал настолько ровно, что самой становилось от этого противно, но… Вот сейчас, именно в этот момент, я абсолютно ничего не чувствовала. Просто факт.