— Понимаю, — я встал за спину горгулу, сел на землю, прислонившись спиной к спящему фаруну.
Полярница демонстративно отошла от нас подальше.
Я старался не думать о том, что буду делать, если у графа ничего не получится. У него должно получиться. Самое отвратительное в ситуации было то, что я никак не мог повлиять на результат. Я слышал ветра и мог с ними разговаривать только тогда, когда они вселялись в Софи, иначе никак.
Да и Скади мне поймать удалось по чистой случайности. Давно я не чувствовал себя таким зависимым. Вспоминать не хотелось, ожидание казалось невыносимым, я чувствовал магию, разливающуюся в воздухе, напряжение, исходящее от графа, его развернутые, слегка дрожащие крылья, нервно дергающийся хвост, но и все… Нити чужой магии оставались невидимыми, плетение, над которым сейчас так усердно трудился горгул, тоже.
Твою мать!
Ожидание почти убивало, тянуло жилы. Отвлечься не получалось практически ни на что. Мысли скакали в голове от Софи к плетению, от Софи к Неприкасаемым, от Софи к той, что сейчас, скорее всего, была в ней, от Софи к ее ветрам и обратно.
Мои руки до сих пор были покрыты инеем, снег по-прежнему укрывал землю и не спешил таять, за спиной медленно вздымалась и опускалась грудь Крыса, Хима все еще искала себе место для ночлега, роя лапами землю, пробуя потоптать то в одном месте, то в другом. А я все ждал. Ждал.
Ждал. И ждал.
Смотрел, как уже явственно вздрагивает Сиорский, как катятся по его лбу и вискам капельки пота, как все мечется его хвост, будто взбесившийся маятник. Эта картина была бы даже забавной, если бы не напряжение, которое давило на виски и скручивало все внутри узлами, тугими жгутами и вязало на языке.
И я все ждал. Ждал и ждал.
Прошло уже около пол-оборота, когда горгул с явным трудом повернул голову вбок.
— Открывай клетку, — прохрипел мужчина едва слышно, я мог разглядеть искорки и мерцание на кончиках его пальцев, сильнее запахло чужой магией.
Я едва повел плечами, и ледяная тюрьма исчезла, осыпаясь ледяной крошкой.
Скади радостно свистнул и рванул было прочь, взметнув сноп снежинок. Но горгул зарычал, скрипнул зубами, словно намотал что-то на руку и потянул. Вокруг задрожал воздух, Сиорский уперся пятками в землю, отклонился, полностью расправил крылья. Вены на висках и шее вздулись.
— Тебе помочь? — осторожно спросил.
— Мне не мешать, — прорычал Гринвельс сквозь стиснутые зубы.
А через три вдоха его оторвало от земли, подбросило в воздух, швырнуло в одну сторону, потом в другую, серые крылья смялись, как в натянутые паруса в них бился ветер. За моей спиной зашевелился Крыс, заволновалась и ухнула только устроившаяся Хима.
А графа продолжало болтать в воздухе, как пылинку, глаза забивал снег, поднятый с земли. Скади бесился и сопротивлялся. Выл, пищал почти так же противно, как Крыс.
Настала моя очередь тихо ругаться.
Я поднялся на ноги: просто не мог сидеть на месте. Поднялся на ноги и фарун, захлопала крыльями Кахима.
Твою мать!
Только горгула угробить не хватало для полного счастья.
— Гринвельс, если не можешь, бросай это к упырской матери! — перекричал я завывания Скади.
— Замолчи! — проорал в ответ граф.
Он наконец-то замер, снова расправил смятые крылья, казалось, он стоит на ногах в воздухе увереннее, чем делал это еще несколько лучей назад на земле.
— Говори со мной! — разносится его приказ над берегом. — Отвечай мне!
И воет ветер яростнее и громче, почти невозможно, почти больно. Так, что хочется заткнуть уши. У горгула из носа течет кровь.
— Отвечай! — рявкает он, и я все-таки закрываю уши руками, Хима прячет голову под крылом, дурной фарун радостно визжит. Скади воет слишком высоко, невыносимо высоко, эти звуки режут, как нож, как острое тонкое лезвие, проходят сквозь все тело.
У Сиорского-старшего кровь идет из ушей.
— Гринвельс?
— Заткнись, Гротери!
Я покорно замолкаю. Ладно, тут я сделал все, что смог. Не виноват я в том, что граф — упрямый баран.
— Дальше! — снова приказывает мужчина. Его рубашка и камзол изодраны и изорваны на мелкие лоскуты, кровь оставляет на белом снегу багровые, темные следы. Меня почти сшибает с ног очередным порывом ветра.