— Он тебе еще нужен или мне отпускать?
— Два вдоха, — прокричал я, восстанавливая клетку.
А уже через три вдоха помятый, измотанный и очень уставший Сиорский камнем рухнул на землю. Почти в последний миг каким-то чудом мне удалось смягчить его падение и намести сугроб.
— Крыс, — мотнул я головой в сторону беспамятного Сиорского. Упрямому засранцу повторять в этот раз дважды не пришлось. Он покорно подошел к графу, опередив меня и лег рядом с ним.
Гринвельс выглядел ужасно, на теле явственно проступали огромные царапины и красные широкие полосы, через несколько оборотов грозящие превратиться в отвратительные синяки, все что осталось от рубашки и камзола было в крови. Горгул был настолько слаб, что даже не смог убрать крылья, и сейчас они напоминали похоронный серый саван, почти полностью скрывающий от меня идиота-графа.
— Старый кретин, — ворчал, стараясь осторожно перевернуть почти труп на спину.
Зрелище спереди тоже не радовало. Кровь только-только начала сворачиваться, и его лицо походило на неудачную маску уличного актера, всю в подтеках и дырах.
— Грин, что сказал Скади, где Софи?
Потрескавшиеся, искусанные губы разомкнулись на миг, из горла графа послышалось хрипение, толи стон, толи хрип, так и не сумевший превратиться в крик. Сиорский-старший попытался что-то сказать, но кроме едва слышного хрипения нельзя было ничего разобрать.
— Грин, я не… — он не дал договорить, схватил меня за руку и кисть пронзила боль, а Гринвельс потерял сознание.
Я отогнул рукав рубашки и разглядел поверх инея тусклый и слабый маячок. Опять выругался.
Идиот. Старый идиот!
Собственный пространственный мешок меня мало чем порадовал — из одежды там нашелся только охотничий плащ и всего два накопителя.
Я вытер горгулу лицо снегом, активировал накопители и дождавшись, пока исчезнут его крылья завернул в плащ.
— Хима, я понимаю, ты еще зла на меня, но… ты знаешь, как я отношусь к Софи, — полярница сделала такой вид, будто не понимает, что я имею в виду. Удивленное выражение на совиной морде смотрелось дико: огромные золотистые глаза, стали еще больше, полураскрытый клюв выражал всю степень «непонимания». — Прекрати претворяться, — решил не затягивать с глупыми играми. — Мне нужна твоя помощь. Сиорский умрет без нормального лечения, он слишком истощен, а накопителей хватит только на то, чтобы помочь ему дышать еще несколько оборотов.
Портал я открыть не могу — в столице сейчас очередная магнитная буря. Доставь его в замок, Хима.
Птица склонила белую голову набок, моргнула, щелкнула клювом.
— Не заставляй меня, заставлять тебя, — усталость, послышавшаяся в голосе, удивила меня почти также, как и полярницу. — К тому же Софи действительно расстроится.
Не знаю, что конкретно возымело действие на упрямицу, хотя и сильно подозреваю, что это не мои слова про «заставлять», но она все-таки подошла и позволила взвалить себе на спину все еще бесчувственного Гринвельса, спокойно терпела, пока я старалась закрепить его мужика в седле так, чтобы он не свалился, и поднялась в воздух.
— Хима, он очень слаб, будь осторожна! — прокричал я вдогонку. Кричал скорее для собственного успокоения, Хима — это не Крыс. Она хоть и упрямая, но все-таки почти копия своей хозяйки. Это вселяло некоторую надежу.
Я достал зеркало и связался сначала с Лукасом потом с Сабриной. Во второй раз рука дрогнула — еще суман назад я бы поручил заботы о Гринвельсе Софи. Все-таки старая-мудрая-сова была права: я слишком недооценивал Заклинательницу, взвалил на нее то, чем она совершенно не должна была заниматься.
И это бесило. Бесило осознание собственного идиотизма.
Спасибо Сабрине, герцогиня открыла мне глаза.
После разговора с ней, залез на Крыса и приказал тому подняться в воздух. Остался последний шаг. Последний кровавый шаг. Очень кровавый.
Все старые заклинания, практически любая древняя магия завязана на крови.
Наверняка я не знал, но сильно подозревал, что на заре зарождения и становления мира, магия была еще слишком слаба, расы, населяющие его, были еще слабее, а поэтому… Ну что может быть сильнее крови? До сих пор половина контрактов заключается на крови.
Да и как-то сомневался я, что предки так уж сильно любили вскрывать себе вены — слишком странный фетиш даже для Мирота.