Алекс упал на диван.
Прибью. Прибью, а потом воскрешу и снова прибью!
— Ты… — злость сдавила горло, мешая говорить, не давая резким, ядовитым словам сорваться с языка.
— А что бы ты подумала на моем месте? — как-то слишком спокойно и тихо спросил грун. — Это были твои покои, твоя спальня и твоя кровать. И стражи заверили меня, что помещение ты не покидала!
Логика в его словах, конечно, была. Я сдула упавшую на лоб прядь. Нет. Не помогает, все равно бесит!
— Пустоголовый!
— Злючка!
— Раздолбай!
— Заноза!
— Прибить тебя мало!
— Взаимно! — раздалось рыком в ответ, еще больше подстегивая меня.
— Эгоист!
— Истеричка!
— Бабник! — я распалялась все больше.
— Синий чулок!
Что? Да… какого…
На вдох прикрыла глаза, чтобы унять горячий комок злости, а потом почувствовала сильные руки, обхватившие талию. Через миг я уже смотрела на груна, сидя верхом на его коленях.
— Ведьма, — шепнул он, накрывая мои губы своими.
— Отмороженный, — пробормотала, крепче прижимаясь к мужчине.
Этот поцелуй был голодным. Диким. Жарким. Движения Алекса, прикосновения его губ… Почти больно. Но только почти. На самом краешке, на лезвии бритвы между болью и наслаждением. Он очень, очень старался быть нежным, осторожным, терпеливым. Едва касаясь, провел языком по моей нижней губе, втянул ее в рот, смакуя, как ягоду. Выпустил, подул. Я чувствовала его руки на спине, под лопатками. Большие горячие ладони. И… и мне не нужна была эта нежность и осторожность. Не нужны были предупреждающие движения, спрашивающие моего разрешения.
Я слишком соскучилась.
Я хотела сжать его, схватить, втиснуться. Пробраться под кожу.
Ветра, как же одуряюще, как невыносимо от него пахло желанием, лимонным мылом, Зимой, шоколадом и ликером. И это сочетание кружило голову чуть ли не сильнее его обжигающих губ на моей коже.
Я разорвала поцелуй, уткнулась носом куда-то между шеей и подбородком и втянула в себя его запах.
— Софи? — Алекс попытался немного отстранить меня.
— Тш, — подалась я ближе. — Дай надышаться.
— Ведьма, — пробормотал грун, расплетая мне волосы.
А я дышала, вдыхала, забирала. И никак не могла, не хотела останавливаться. Мне казалось, я умру, если перестану. Сгорю.
И мне не нравилось, очень не нравилось, что Гротери в одежде. И жилет, и рубашка, и волосы, убранные в хвост — все лишнее, мне все мешает.
Я сама не заметила, как стащила с Алекса первую раздражающую тряпку и принялась расстегивать пуговицы на темно-серой рубашке, жадно разглядывая каждый кусочек его кожи.
Мне хотелось, мне надо было видеть его, ощущать и да, дышать им.
Ветра, как я выдержу этот год?
Я гладила его грудь, обрисовывала кончиками пальцев ключицы и шею, плечи. Его дыхание участилось, руки замерли на моих бедрах, поглаживая и выписывая узоры через ткань, его губы ласкали мочку уха.
Мне не удалось сдержать тихий стон, когда Алекс легко укусил меня в шею, а он отчего-то замер.
Кажется, вообще дышать перестал. Поднялся резко, пересаживая меня на диван.
И снова стон, только на этот раз протеста, сорвался с губ.
Гротери встал на колени рядом, поднял мою стопу, погладил изгиб, поцеловал пальцы и надел туфлю, которую я непонятно как и когда успела скинуть.
— Алекс?
— Это мой кабинет, — голос был хриплым, прерывистым, почти грубым. — Он как проходной двор.
Длинные пальцы скользнули выше по ноге, к лодыжке, еще выше, под юбки.
Бури! Я дрожала. От таких простых прикосновений, дрожала, как в припадке, от невесомой ласки.
Откинула голову на спинку, стараясь вникнуть в смысл слов.
— Если нам кто-то помешает, — повелитель отпустил ногу, поставил к себе на колено другую, поднимая юбку, легко целуя коленку и ниже, — я его убью. И что-то мне подсказывает, трупов будет много.
Я почти ничего не слышала и ничего не соображала. Осталось только желание.
Яростное. Дикое. И ощущение щетины, через чулки покалывающей мою кожу.