Невозможно. Вдохнуть невозможно.
Но через пару мгновений Александр отпустил мою ступню, поставил меня на ноги и потянул за собой, переплетя наши пальцы, целуя внешнюю сторону ладони.
Звук закрывшейся за спиной двери немного отрезвил.
— Мы в таком виде… — начала я, смотря на растрепанного Гротери в наполовину расстегнутой рубашке, взъерошенного. — А что если…
— Плевать. Пусть знают. Пусть все знают, — прорычал мужчина, утягивая меня дальше по коридору.
— Почему не через проход? — спросила, стараясь разогнать туман в голове, унять биение сердца, скорее по привычке, чем действительно из-за необходимости.
Правда ведь, у этого груна по всему дворцу тайные ходы и туннели. И как минимум три из них ведут в спальню.
— Там пыльно, грязно, но главная причина — дольше.
Смешок вырвался сам собой, тихий, приглушенный, но Гротери услышал.
— Смешно тебе? — он резко остановился, сжал мои плечи и прижал к стене, снова целуя. Но опять аккуратно, стараясь сдерживаться. Зачем?
— Мой повелит… — раздалось где-то сбоку. Александр отозвался глухим рычанием, оторвался от меня, снова потянул за руку.
Краем глаза я успела заметить опешившего Марка — министр по налоговым обложениям по профессии и самое большое трепло в замке по призванию. Отлично.
— Я шел обсуд… — донеслось в спину.
— Идите обсуждать к духам грани, господин Крошвиль, — посоветовал ему через плечо грун. — И остальным передайте.
Я закусила губу, сдерживая смех и собственные подозрения. Никогда не поверю, что Александр не знал о желании Марка с ним поговорить. Засранец. Ну и ладно.
Алекс втянул меня в комнату, захлопнул дверь и судорожно навесил на нее запирающие и завесу, снова набрасываясь на мой рот.
Гребаная рубашка! Что ж она никак…
Мне надоело возиться со слишком мелкими и невероятно скользкими пуговицами, и я просто дернула полы в стороны. Тихий стук костяных бусин отозвался музыкой в ушах, вызвав вздох облегчения. Я запустила пальцы в волосы Алекса, провела кончиками ногтей вдоль шеи, стараясь не задеть шрамы.
— Прекрати осторожничать, — прошептала в желанные губы. — Я не изо льда. Не растаю и не разобьюсь от твоих прикосновений.
— Ты сама не знаешь, о чем просишь, — Гротери заглянул мне в глаза. Его зрачки были сужены до предела, а радужка практически превратилась в индигово-синий, почти кобальтовый осколок льда. Этот взгляд затягивал. Обещал. Заставлял желать большего, предвкушать невероятное.
— Знаю, Гротери. Я хочу, — подалась вперед, к самому его уху, почти коснулась губами раковины, — чтобы ты сошел с ума, потерял контроль и голову. Я хочу тебя. Всего.
Я не успела сделать даже вдоха, а мое платье уже порванной никому не нужной тряпкой валялось у ног.
Алекс подхватил меня под попу, заставив обвить его талию ногами, вжал в себя, глухо рыкнул. Он отвел мои волосы, вынудив наклонить голову. Горячий, влажный язык прошелся вдоль вены на шее, вызвав дрожь. Зубы сомкнулись на мочке уха, прикусили раковину.
Ветра!
Я ощущала под пальцами сильное тело, чувствовала напряженные мускулы плеч, рук, груди. Мне хотелось касаться его везде. Любоваться им, пить его дыхание. Чувствовать биение его сердца у себя внутри, глотать его рычание.
Я разжала ноги, встала, немного отстранилась от Алекса.
Он был прекрасен, он был непередаваемо, невыносимо, невозможно великолепен, как только может быть мужчина. Сильный, уверенный, резкий.
Он ждал, пока я его рассматривала. Ничего не говорил, не отводил от меня взгляда, смотрел, как я разглядываю его.
Спокойно.
Ждал.
Я еще раз пробежала взглядом вдоль тела, отмечая инеевый узор, разливающийся по рукам и груди, серебро волос, когти, впившиеся в ладони, кончики клыков, тускло поблескивающие в солнечном свете.
Правду говорят легенды. Груны — это бывшие Ледяные, покинувшие стаи, желающие жить среди людей.
Я приблизилась, дернула за завязку брюк. Гротери судорожно сглотнул. Хорошо.
Немного потянуть, и брюки падают к ногам, я толкаю моего мужчину в грудь.
Легко, всего лишь желая, чтобы он сделал несколько шагов назад, сел в кресло. А у меня дыхание перехватывает.