Малодушно и глупо, наверное, все было списывать на интирит, но пока от охотницы не было вестей, о других вариантах я предпочла не задумываться.
К Лерою я все еще относилась настороженно. И не столько из-за того, что узнала про него из вестника Сид, сколько из-за странностей, которые начали происходить. Буквально на следующий же день после моего прибытия во дворец начались что-то непонятное. Я, например, могла проснуться среди ночи и обнаружить, что в моих вещах кто-то копался: котелки и травы были не на своих местах, одежда в гардеробе висела не так. Как-то утром у своей кровати я нашла перчатки и книгу, разорванную нитку жемчуга, хотя точно помнила, что перчатки убрала на комод, книга по ядам лежала на столе в библиотеке, а эти бусы, вообще, лежали в самом дальнем углу шкафа. И подобные находки случались неоднократно. Доступ в комнату был только у меня и у Лероя — так распорядился Алекс — поэтому таинственный ночной гость тайной для меня отнюдь не был. Легче, правда, от этого не становилось. Холодок бежал по спине и рукам.
С другой стороны, и полной уверенности в том, что это именно горгул, я тоже не чувствовала. В конце концов, он достаточно умен, чтобы не попасться. Только если не оставлял следы своего присутствия специально.
Почему-то мне начал сниться ковен. Практически каждую ночь. Маришка, Аташа, Верейла, Саприна и Цитера. Может, потому что думала о них все чаще. Это были не страшные сны, скорее, просто воспоминания о моей жизни внутри общины, вот только… только того, что они говорили или делали, наяву я не помнила, и таких своих эмоций по отношению к метрессам тоже не помнила. В моем сознании ковен остался темным, угрюмым, несвободным. Почти страшным. А во снах он был… обычным: раздражающим, вызывающим острое желание вырваться, освободиться. Еще снились какие-то незнакомые существа и места: таверны, дороги, иногда целые города, даже звуки и запахи. Чаще всего снился какой-то мужчина со стянутыми в хвост черными волосами и глубокими серыми глазами, он постоянно что-то говорил, но слов я не понимала. И почему-то после снов с этим мужчиной я всегда чувствовала себя подавленной и разбитой. И от этого тоже бежал холодок.
Я не отрицала возможности, что сны вполне могли быть вещими, а поэтому старалась запомнить каждый.
Как-то незаметно появилось чувство, что за мной кто-то следит, сверлит спину ехидным, полным злости взглядом, скалится и ухмыляется. Я стала рассеянной и невнимательной, потому что все внимание было сосредоточено на другом. На поиске ответов на вопросы.
На бесчисленные вопросы.
А еще сильно сбивали с толку букеты засушенных листьев и короткие записки, которые каждое утро я находила на своем подоконнике. Тот, кто слал их, явно ограбил какой-нибудь факультет травоведения. Но букеты сами по себе были даже приятными, а вот записки к ним… Заставляли то злиться, то краснеть. Почерк я не узнала, он напоминал закорючки Повелителя, если тому переломать пальцы. Но почему-то сама мысль о том, что это может быть Алекс, вызывала мурашки. Приятно это или нет, я еще не определилась.
Может, он так старается попросить прощения?
С другой стороны… Алекс подобными вещами заниматься не стал бы. Да и в записках ничего такого не было. Просто одна фраза: "Доброе утро". И все.
Но было и приятное. Я наконец-то начала заниматься с совами: надо было хоть как-то убить время, раз делами заниматься мне не давали. Тоже по распоряжению его ледяного величества.
Процесс меня захватил и почти полностью поглотил. Я приходила в совятник вечером, уходила поздно ночью, почти под утро. Я выбрала сначала десяток сов, с которыми Кахима летала чаще всего. Первые три дня просто гуляла среди них, привыкала к каждой, давая привыкнуть к моему присутствию, знакомилась ближе. Потом начала подкармливать, попросила разрешения у каждой подойти и погладить, дальше — вместе полетать. Я, разумеется, была верхом на полярнице. После, снова с помощью Химы, объяснила каждой, чего хочу. И, наконец, попробовала поговорить сама. Первые попытки провалились с треском. Я не услышала ни одну.