ария передернулась от страха. — Не знаю. — Тоже шёпотом ответил Михаил, глядя в её лицо. — Будто на костылях идет кто-то. — Ага. — Со страхом глядя на потолок, сказала Мария. Звуки затихли прямо над ними. — Старушка эта, баба Женя, последнее время на костылях ходила, она бедро в том году сломала… Вдруг с потолка донесся грохот, словно там, рухнуло что-то большое, грузное, как…, как, тело человека. Мария негромко вскрикнула. — Я боюсь. — Прошептала она, утыкаясь в грудь Михаила. Он обнял её за плечи, теперь, когда он узнал, ему тоже стало страшно. — Как она умерла? — Спросил он. — Её нашли лежащей посреди комнаты, наверно, сердечный приступ. Она упала… — Не в этой ли комнате? — Михаил указал пальцем на потолок. Мария пристально поглядела в его глаза и, молча, кивнула. — Я боюсь. Проводишь меня? — Оставайся. — Нет. — Решительно запротестовала она, — нет, я должна быть дома, когда он проснется. — Идем. — Михаил подал ей руку. За все время, сколько он здесь живет, Михаил еще ни разу не поднимался на второй этаж. Так же, здесь было только две квартиры, двери одной были сломаны, а внутри царил полный разгром, какой бывает в заброшенных, пустых, квартирах. А двери второй, были заперты и, замочная скважина, была наискосок заклеена полоской бумаги. — Всё, дальше я сама. — Мария слегка приложилась к его щеке и бегом, бросилась на свой этаж. Михаил подождал немного, а потом подошёл и приложил ухо к обивке. Внутри было тихо. Михаил оглядел дверь. Глухая, без глазка, с очень старой обивкой. Было видно, что давно уже, никто не делал ремонт. Кнопка звонка была выломана и, даже сами провода отсутствовали. Осторожно, пятясь задом, боясь, повернутся спиной к двери, Михаил спустился на свой этаж — Ох ё. — Не удержал он испуганного вскрика, когда наткнулся на кого-то. — Николай Иванович, вы чего? — Испуганно спросил Михаил, узнав соседа. — Ты, чего по ночам бродишь? — Он подозрительно поглядел на Михаила. — Да, стучат по потолку, я хотел разобраться, а там... — Михаил замолчал, вглядываясь в лицо Николая Ивановича, но, оно ничего не выражало. — Там опечатано всё. — Чувствуя как, теряется голос, закончил он. Старик взял его под руку и потянул к своей квартире. — Идем, потолкуем. — Они вошли в квартиру Николая Ивановича, старик усадил Михаила за стол на кухне и налил два стакана остывшего чая, подняв на него глаза, спросил: — Машку что ли провожал? — Ай-ай-ай, дядя Коля. Нехорошо подглядывать-то. — Ну, ты поучи меня ещё. Вот доживешь до моих лет тогда и говори, ясно. — Старик нахмурился. — Машка, баба видная, красивая, а мужик её, дурак-дураком, ему лишь бы шары залить. А она ж, взрослая баба. Ну да ладно. Взрослые уж. Чай не дети. Ваше дело, ты только мужику её на глаза не попадись. Бешенный он. Так-то бешенный, а как напьется, так и вообще... пришибёт еще. — Ты мне лучше вот что скажи, дядя Коля, что в той квартире-то делается? — А чего там? — Пряча глаза, с деланным равнодушием спросил дед. — Звуки оттуда, словно ходит там, кто. — Звуки говоришь? — Дед прищурился. Потом, словно собравшись с духом начал: — Как Свиридовна померла, так и началось это. — Значит, вы тоже, слыхали? — Слыхал. — А что это? — Поди знай. — Старик пожал плечами. — Как она умерла? — Спросил Михаил. — Да, как, обыкновенно. Как мы все старики помираем то. Сердце прихватило, а она ж одна жила, скорую вызвать некому было вот, и… — А сколько ей лет было? — Восемьдесят четыре. Она, на три года старше меня была. — Николай Иванович замолчал, некоторое время они сидели, молча, потом; — Рассказывали мне как-то, что давно это было, ещё до войны. Когда еще её бабка жива была, а сама она ещё ребенок была, говорили, что на неё, деревенская знахарка слово наложила. — Слово? — Да, вроде как оберег свой дала ей, благословила её. Никто этому не верил, тогда ж все коммунисты были. За молитву могли запросто в лагерях сгноить. — И, чего? — Никто не верил, конечно, но вот объясни мне факт; когда фашисты деревню заняли, всех детей поубивали, одна только Свиридовна и выжила. Фашисты, как деревню заняли, баб по моложе, да девок, угнали всех, солдатам на потеху. А старух, да детей, согнали к оврагу и положили всех, из «шмайсеров» Свиридовна, тогда сознание от страха потеряла, бабка Матрена, собой как прикрывала девочку-то, так, в овраг они и завалились. Может то её и спасло, что она без чувств была, лежала под бабкой и немцы, те, которые спустились добивать что бы. Её не заметили, а может еще что. Не знаю, только со всей деревни она одна только и осталась. Всех покрошили. А на ней, ну, ни царапины. Дед секунду молчал потом, продолжил, уже со злостью в голосе: — Много беды немец, гад наделал. Да, а скажи мне кто тогда, что в двадцать первом веке, под фашисткими флагами по красной площади сопляки, разгуливать будут. Того, удавил бы. — Дед в сердцах сплюнул в угол. Он еще помолчал потом, закончил: — Вот и думай теперь, выходит, не врала повитуха-то старая. Выходит, подействовал наговор-то, спас оберег-то. Раз всем хана, а на ней, ни царапины. — Глаза Николая Ивановича затуманились, и он впал в раздумья. — Ладно, пойду я. — Как-то неловко сказал Михаил. Старик поднял глаза и вздохнул. — Ну, пойди. Только слова мои помни. — Какие? — Хм. С Машкой осторожнее будь, муж её, дурак совсем. — Хорошо дядя Коля... — Какой я тебе дядя? Уж дед, совсем. — Спасибо тебе дед, за науку. — Иди, давай. — Беззлобно, проворчал он, не вставая. — Дверь сам запри... Михаил опасливо вошёл в свою квартиру и прислушался. Тишина. Страх понемногу улегся, но, в спальне Михаил всё же, не решился спать. Сняв постель с кровати, постелил ее на полу в зале. Прислушиваясь, и прокручивая в голове рассказ старика, долго не мог уснуть…