— Это ты так думаешь, — фыркнул парень. — Всё на свете имеет значение. В общем, забудь.
Лэгаррэ, впрочем, всё-таки разжала руки. Она уткнулась лбом ему в плечо и зажмурилась, словно пытаясь отогнать все глупые мысли, что так старательно её одолевали.
— И что твоим родителям не сидится? — не выдержала она. — Почему нельзя помириться и просто править вместе континентом?
— Потому что упрямство, — хмыкнул парень. — Потому что хочется быть первыми — и ему, и ей. Я уже давно привык, Эрла тоже.
— И король Дарнаэл так спокойно ко всему этому относится? Даже не пытается бороться?
— Нет, — пожал плечами Шэйран. — А толку-то? Ну, выдаст он парочку глупых законов, запретит что-то ещё, вот только лучше от этого никому не станет. Потому у нас всё мирно.
— Но ведь королева Лиара поступает совершенно иначе! — Моника даже забыла о том, что обсуждать её не имеет никакого права. Ведь королева — нерушимый образ, вечный идеал. — Она даже… — девушка запнулась. — Она даже придумала этот глупый эксперимент с непорочным зачатием.
— Это проект Тэзры. Та тоже… родила Антонио от непорочного зачатия. «Сильнейший маг на континенте». И что с этого сильнейшего мага? Одна искра в день — праздник жизни!
Монике полагалось умолкнуть, но что-то заставляло продолжать нести всякие глупости.
— Но ведь если это так неправдиво, почему королева согласилась пойти на это? Почему согласилась, чтобы в этом участвовала твоя сестра?
Тёплая атмосфера разрушилась моментально. Шэйран разжал объятия, словно держал ядовитую змею, и почему-то Монике показалось, что ляпнула она нечто не просто лишнее — неимоверно лишнее.
И что пора было забрать слова назад.
— Что значит участвовала моя сестра? — повторил он каким-то уж слишком замогильным тоном.
— Но ведь… Разве ты не знал? — удивилась девушка. Ей так хотелось отмотать время назад, но… — Через несколько дней состоится то самое особое полнолуние, или от чего зависит ритуал, я просто не знаю, и… Ведь принцесса Эрла должна была в этом участвовать. Королева сама определила её как…
Она хотела сказать о том, что Эрла потому и сбежала, что королева сделала глупость, что что-то пошло определённо не так, но она не успела проронить ни единого слова, потому что Шэйран уже вскочил на ноги и бросился к той тонкой лесенке вниз.
Девушка отчаянно пыталась поймать его за рукав, но так и не успела, даже не проронила больше ни единого слова.
Стало горько и до боли обидно.
Что-то пошло не так.
Но если б это «что-то» случилось только в их несуществующих доныне отношениях, а не во всём мире, как же было бы хорошо!..
Шэйран прежде никогда не переживал за Эрлу… Настолько. По крайней мере, прежде сестра была для него пусть и родным, но существующим где-то отдалённо, на краю пророчества человеком.
Высшая и Воин.
Ну, или Воительница и Высший.
В конце концов, от порядка ничего не менялось, и Шэйран за долгие годы жизни в Кррэа уяснил, что только дурак в Эрроке продемонстрирует своё могущество. Если он мужчина, разумеется. Женщины имеют полное право колдовать направо и налево, а мужчины считаются нейтральными к магии, и тут ничего не попишешь. Остальное просто не имеет значения.
Он не собирался забивать себе этой философской ерундой голову, просто жил, как жилось, вот и пришёл к нынешнему своему состоянию, когда пророчество решило внезапно перевернуться с ног на голову.
Но не это было главным, нет. Самым важным пунктом оставалось то, что он навеки уяснил, к чему приводят магические эксперименты, что производятся над неизученной областью, ещё и с непомерной частотой.
Примером тому был Антонио.
Конечно же, ни о каком непорочном зачатии и речь не могла быть. Максимальное вмешательство Богини — это либо разозлиться и ниспослать на несчастную девицу на алтаре все кары, которые Эрри только сможет придумать, либо спихнуть её на изголодавшегося по женскому вниманию стражника.
Желательно — бессознательную, привязанную к алтарю верёвками-змеями и не способную сопротивляться.
Это насилие.
Иначе сей процесс Шэйран назвать попросту не мог.
Но ему было бы плевать, если б на алтаре оказался кто-либо — кроме его сестры. Нет, ещё была Моника, конечно, но… То другое. Там бы он почти не отказался исполнить роль изголодавшегося стражника, там всё пояснялось элементарной ревностью, а тут — скорее отношением к сестре. Она не должна стать жертвой какого-то сумасшедшего эксперимента.
Не должна стать жертвой обезумевшей матери, решившей, что она едва ли не могущественнее самой Эрри.