Но это не имело значения. Разве нет? Она должна жить. Лиррэ или Далла, она должна быть с ним. Когда-то, конечно, придёт время. Но не сейчас.
…Правая рука была цела. Левая практически полностью обгорела. И Рэй, как бы ему ни хотелось думать иначе, был виновен в этом.
Он лихорадочно перебирал в голове все заклинания исцеления, но не мог ничего вспомнить. Магия постепенно перетекала в неё, потому что он так и не убрал руку, но ведь этого было неимоверно мало для того, чтобы вернуть человека к жизни.
— Рэй… — прохрипела она, и взгляд стал чуть живее. Он коснулся запястья — обожжённая рука была горячей и… мёртвой. Но бабушка едва заметно шевелила губами, и по её щеке стекала одинокая слеза.
— Я тут, — совсем тихо отозвался он. Это не походило на настоящую смерть, не такую, какой она бывает. Настоящая смерть — это когда человек уже едва может говорить, потому что он стар и ничего не смыслит, когда она сопровождается отвращением и раздражением от долгой болезни. Настоящая смерть наступает медленно и мучительно, хотя иногда подкрадывается во сне. Когда человек умирает, он ведь становится глух к остальным. Рэю надо было кричать, иначе бабушка попросту его не услышит.
А она слышала.
Это была книжная смерть. Их тех романов, которыми так зачитывался Тэравальд, когда один стоит на коленях, а второй умоляет его жить дальше. Только в книгах это возлюбленные, а тут…
А тут умирает твой последний в мире заклятый враг. Единственный виновник причины всех твоих проблем — твоего рождения. Рождения твоей матери.
Всего, чёрт возьми.
— Хорошо, — Далла отсутствующе как-то улыбнулась. — Хорошо, мой мальчик… Я… — она закашлялась. Казалось, часть лёгких тоже обгорела, и теперь она отчаянно пыталась выпустить всю эту сажу на свободу.
За чернотой, что оставляла лохмотья прожжённой кожи под его пальцами, виднелись покрытые пеплом кости. Шэйран смотрел на её левую руку и будто бы пытался себя проклясть — за то, что сделал.
— Молчи, бабушка, — он наконец-то убрал ладонь, едва заметно коснулся её лба и пытался игнорировать комок в горле. Как там… Как там она говорила?
«Когда-то, мой мальчик, всем мальчишкам говорили, что мужчины не плачут. Потому что слёзы — это признак слабости… Но не все, Шэйран. Слёзы — это ещё и сила отпустить родного человека. Это ключик от замка на твоём сердце. Не имеет значения, кто ты, кем рождён и где. Важно только то, что ты чувствуешь».
Эрла бы сейчас выразительно шмыгнула носом и отвернулась, но он не был Эрлой. Для неё всегда имело значение что-то другое, и бабушке она тоже была чужой. Она — любимая дочь для матери, её не надо было вытаскивать каждый вечер. А его — надо было. И она умела. Она делала это каждый раз, даже без его просьбы, и… И спасала. У неё единственной это получалось действительно хорошо.
— Сейчас, — он отчаянно пытался вспомнить хоть что-то. — Я сейчас… Магия должна помочь. Несколько исцеляющих заклинаний…
— Шэйран, — она улыбнулась почти ласково. — Не надо. Не стоит.
— Стоит! — выдохнул парень. — Не выдумывай… Кто будет ещё перевоспитывать маму после всего, что она натворила?..
— Нет, — Далла покачала головой. — Я не могу больше. Я задержалась… на этом свете, — она говорила почти связными фразами, почти цельно, так, словно её голос больше не мог дробиться на мелкие оттенки. Уверенно, будто б не она тут умирала, не она пыталась проститься со своим внуком. — Я… — она запнулась. — Не нужно, Рэй.
Это она придумала сокращение его имени вместо глупого, надоедливого «Эйр» со стороны бабушки Сандрин или кого-то другого. Это она единственная на самом-то деле имела право так его называть.
— Если ты меня исцелишь, — Далла улыбнулась, — она вернётся. А так — я почти ничего не чувствую.
Шэйран знал — это благодаря волшебству. Она говорила не на своих силах, на его — как только он уберёт руку, всё закончится. Как только он уберёт руку с её здорового плеча, она умрёт.
— Не говори так, — упрямо повторил он. — Всё ещё можно изменить. Она — это только плод творения глупого артефакта. А ты ещё можешь…
— Рэй…
Она вновь закашлялась. На сей раз на обесцвеченных смертью губах появились алые капельки крови. Далла слизнула её, словно пыталась скрыть собственную слабость, пыталась его утешить — отходить на тот свет целой и здоровой. Но это вряд ли было реально.
— Я…
— Послушай! — она протянула руку, чтобы схватить его за запястье, но только зря теряла силы. — Ты не должен сдаваться. Ты меня слышишь… — она сжала губы плотно-плотно, будто бы отчаянно пытаясь отрицать то, что говорила прежде. — Борись. Ради меня. Я… Во многом виновата.