И всё же, он её любил. И Анри могла сколько угодно кричать от бессилия, но от того Дарнаэл Второй ни на минуту не подумает о ней, как о красивой, привлекательной девушке, что могла бы стать его второй половиной. Она навеки останется всё той же девчонкой-стражницей, и, как и все остальные, растает на фоне драгоценной Лиары.
Лиары, которая так его ненавидит.
Сандриэтта опустилась на холодную землю рядом с Кэором. Она чувствовала, как от парня исходил тот самый ледяной ветер — потому что он тоже, и не просто так, себя винил. Потому что и он был частью всего случившегося, одним из ничтожных или не очень компонентов, и теперь Анри не могла оправдать его в собственных глазах, равно как и всё то, что в определённое время между ними случалось.
Только сейчас она поняла, как сильно болят ноги. Как кружится голова. Как трудно дышать, ведь неизвестные оковы сжимают лёгкие и отчаянно пытаются заставить её задохнуться.
— Мы все очень устали, — наконец-то проронил Кэор. — Может быть, нам стоит попытаться сделать это завтра. Перейти границу. И тогда Антонио действительно нам поможет.
Он не смотрел на него с надеждой или с ожиданием — скорее с равнодушием. Анри сжала руки в кулаки; как можно было так равнодушно реагировать на опасность, что грозила жизни Дарнаэла?
Они все прошли одинаковое расстояние. Они все преодолели один и тот же путь. Они все шли по таким же самым камням, миновали посты стражи, пытались прорваться сквозь повторяющиеся попытки их задержать.
Но почему-то только Анри была готова идти дальше. Только для неё осталось жизненной необходимостью оказаться по ту сторону преграды и спасти его Величество от того, что ждало его там, за границей Элвьенты. Но ладно Антонио, ведь он был всего лишь безвольным волшебником, к тому же, эрроканцем. У него и взгляд оттого мёртвый, что он совершенно не умеет сражаться. И не научится, наверное. Но Кальтэн! Он-то должен сейчас оттолкнуть в сторону назойливого мага и первым рвануться туда, в глубину, чтобы наконец-то спасти Тьеррона.
И Кэор. Там его родной дядя, а он продолжает убиваться по предательнице, которую не просто так, между прочим, убили. Которую он сам вызвался расстрелять.
Анри хотелось вытолкать из головы связанные с ним воспоминания. Горячие сухие губы и пьяную боль в голове, что стучала в виски так назойливо и сильно. Всё это осталось в прошлом. Они уже давно покинули мир собственных иллюзий. Но вынуждены были оставаться в нём мысленно — и духовно. Потому что так нужно, потому что все так привыкли, потому что, в конце концов, это их жизнь такая.
— Я не устала, — возразила наконец-то Сандриэтта. — Пусть он откроет мне проход, и я пойду одна.
Кэор не возражал. Он словно примёрз к этому дереву, потерял не только собственное мнение и верность, а даже способность разговаривать — просто дышал.
Кальтэн тоже промолчал. Сказать ему было нечего; почему-то смех вызывали косматые, покрытые снегом, которого тут не было, брови. И ещё — льдистые дорожки на щеках, которые, очевидно, остались после слёз — на таком холоде болели глаза, приходилось без конца их тереть.
Антонио отрицательно покачал головой.
— Я всё равно бессилен, — выдавил он из себя. — И даже если б я мог, я не стал ничего делать. Там моё государство. И троих сумасшедших я туда не поведу.
Пальцы сами по себе сжали нож, но Сандриэтта ощутила ледяное, острое прикосновение — не волшебства, а пальцев Кэора. Он смотрел на неё своими тёмно-карими, чёрными даже глазами так, словно пытался образумить, и Баррэ чувствовала эту скрывшуюся в глубинах сознания мысль.
Они пройдут. Сколько б ни было между ними разногласий, если завтра придётся бороться за то, чтобы оказаться по ту сторону, они обязательно пройдут. Но Кальтэну знать об этом абсолютно не нужно. И уж тем более Антонио.
Она повернулась к нему, словно пыталась всмотреться в глубину души. Парень только покачал головой — холодно, строго.
— Я убил её, — прошептал он на ухо девушке. — Неужели ты действительно думаешь, что я остановлюсь после этого у какой-то стены? Но мы устали. Мы не можем идти сегодня.