Анри сама не понимала, когда успела так сильно сжать его руку — чтобы ни на секундочку не отпустить в безмерный поток сумасшествия. Она и сама боялась туда упасть, потому и хваталась, надеясь, что он вытащит её, когда будет нужно. Когда она запутается, потеряется и больше не будет знать, что именно надо сделать для собственного спасения.
Она цеплялась за его пальцы, словно в этом и вправду был какой-то секрет. В их любви, в их чувствах, в отношениях без конца и края и в чём-то ещё — в чём-то таком, во что она никак не могла поверить. Может быть, следовало отпустить и плыть по течению.
Но всё за спиной выгорело.
Самаранта была слишком близко. Кэор остановился вновь — привычно потянулся к поясу, к ножнам, но этот мир не оставил ему оружия так, как оставил его Тальмрэ. У них не было пылающих сфер на раскрытых ладонях, только собственный бег по лабиринту.
— Ты знаешь, как отсюда выбраться?
Анри отрицательно покачала головой. Её захлёстывало отчаянье, уже менее яркое, чем тогда, но всё же — она грустила по старой своей любви и знала, что у Кэора в голове творилось точно то же. Они хотели вернуться в прошлое, хотели оказаться рядом с теми, кто никогда не отвечал им взаимностью, но Сандриэтте было, наверное, легче. Дарнаэл Второй просто считал её чем-то сродни своей дочери или племянницы — принял бы как невестку, как крестницу, не как жену. Это тоже было любовью, просто иной.
И он всегда оставался добр к ней, даже если она бормотала сущую ерунду.
Он не предавал её. Не нанимал отряд, чтобы те перерезали горло её дяде-королю, не женился только ради того, чтобы получить доступ к королевской казне, не изменял — потому что они никогда и не были вместе. Да, это казалось очень болезненным. Но в тот же момент она слишком явственно понимала, что лучше уж так, чем как в жизни Кэора.
Марта ведь так отчаянно убеждала его в собственной любви, но сама поверить в неё так ни разу и не смогла. Жестокая, злая, отвратительная женщина — не было ничего хуже госпожи Торрэсса в жизни мужчины. Этого вихря пошлости и измены, который сначала показался Кэору таким идеальным.
— А может, и не нужно? — покачал головой он. — Может быть, мы не просто так тут оказались?
— Ты видишь то же, что и я? — Анри смотрела на какое-то призрачное дерево, но знала, что он поймёт. Речь шла не об окружившей их местности, не о какой-то ещё физической глупости — то пустое. Видел ли он те же видения? Знал ли, как их вызвать?
— Да, — кивнул Кэор. — Но не знаю, хочу ли получить разгадку.
Огненная стрела — будто бы Тальмрэ забыла обо всех остальных заклинаниях, — пролетела в нескольких сантиметрах от головы. Сандриэтта не успела и содрогнуться — опасность обожгла сознание болью, оставляя только тонкую дорогу в неизвестные видения.
— А что бывает сильнее ненависти?
Её уверенный, упрямый взгляд, казалось, прожигал её насквозь. Упрямство сияло с такой силой, будто бы она знала, что не выживет без этого ответа. Будто бы уже давно убедилась в том, что её песня спета — но оставался последний миг, последний метр до того, чтобы упасть и быть счастливой. А может, вместо «и» там должно было стоять «или».
— Сильнее ненависти? — он на секунду закрыл глаза и раскинул руки — вокруг на деревьях сияли бесконечные ряды теней. — Сильнее ненависти может быть только желание жить. Страстное, испытуемое множествами бед и несчастий.
— И это, ты хочешь сказать, могущественнее любви?
— Не будь идеалисткой, — он бросил на неё весёлый взгляд. — Я умер, потому что любил тебя. Я выжил, потому что слишком сильно ненавидел тех, кто тебя убил. Но знаешь, почему этот мир был сотворён?
Она не ответила.
— Потому что, Эрри, когда всё разрушалось, мне слишком хотелось жить, — его глаза вспыхнули. — Я был готов на любые жертвы — ради тебя, ради тебя. Не ради пленённых душ. Не от великой любви к творению. Не потому, что хотел показать ему, что сильнее. Просто выжить — это универсальное средство. От боли, от ужаса — всяко лучше, чем погибнуть. Даже без чар, без сил, без шанса воссоединиться до скончания веков. Пока мы живы, всё можно исправить. Разрушить все проклятья. Разлюбить. Полюбить вновь. А после смерти уже ничего нельзя. Забыть даже — и то не получается. Никогда не говори, что тебе надоело жить. Никогда не желай умереть. Это не просто грех — разве могут боги быть грешны? Так ты сдаёшься. А живут те, кто не сдаётся никогда. Борьба — сам смысл нашего существования. Не сдавайся, даже если за тобою мчится стая волков, а сил не осталось ни капли. Лучше протянуть лишь один миг, чем упасть — вдруг там, за поворотом, тебя ждёт дом или охотники с ружьями?