Жаль, что Нейт не увидел ее без повязки, но, может быть, это и к лучшему. Мне нравится, когда она полностью моя. Никто не может забрать ее у меня.
Осторожно я снимаю другой носок и потираю рукой ее кожу, говоря себе, что я просто должен проверить, что она достаточно теплая, но на самом деле мне, бл*дь, нужно прикоснуться к ней хоть немного, и черт возьми, это только ее ноги.
Насколько неправильным это может быть? Я был разрушен в каждой части тела, испытывал боль в каждой клетке. И все, что я делаю, так это растираю ей ноги.
— Грейсон, — шепчет она.
Ей нравится это. Она хочет этого. Это все иллюзия, но этого может быть достаточно для меня. Мой член набухает от ее ленивого, хриплого голоса.
Я прижимаю руки по обе стороны от ее холодных пальцев на ногах, растирая их между ладонями. Я хочу поглотить ее.
— Тебе достаточно тепло, малышка?
Я как хороший, гребаный самаритянин, просто нуждающийся в том, чтобы убедится, что девушка в тепле.
Мне нужно перестать прикасаться к ней, но я этого не делаю. Мне нужно оставить ее в покое, но я не сделаю этого. Мои руки на ее ступнях, на ее лодыжках, и это только начало.
Мое тело хочет большего. Она хочет большего.
Иллюзия.
Вместо того чтобы убрать ногу в сторону, она толкает ее ко мне, прижимая к моим рукам. Как будто она на самом деле хочет моего прикосновения.
Я знаю, что это седативное действие лекарства заставляет ее искать теплоту и мягкость.
Знаю это из личного опыта.
Я по-прежнему растираю ее пальцы, понимая, что это ей понравится.
— Ммм, — говорит она.
Я передвигаюсь к другой ее ноге, массируя ее.
— Ммм, — снова говорит она.
Я могу сказать, что сейчас она находится в таком месте, где даже те вещи, которые ты не хочешь, ощущаются хорошо, пока они сопровождаются теплотой и мягкостью.
Я провел в таком месте много времени.
Если бы я трахал ее сейчас, это бы не причинило ей боли. Я всегда собирался трахнуть ее — может ли быть более подходящее время, чем сейчас? Бывали дни, когда я отдал бы все что угодно ради дозы обезболивающих, но я вынужден был существовать без них. Успокоительное — это подарок.
Воспоминания об этом разжигают искры белой ярости внутри меня. В ярости на себя, на губернатора и на его приспешников. На людей, работавших в том доме. Упрямо злюсь даже на нее, из-за того, что она заставляет меня хотеть ее так сильно.
Вместо того чтобы забраться на нее и развести в стороны ее ноги, я отталкиваю ее ногу в сторону и достаю из кармана полоску ткани. Одна мягкая петля вокруг ее лодыжки и одна вокруг моей. Теперь мы соединены. Она даже не будет ощущать повязку, если не попытается встать.
Я должен заботиться о ней. Это важно. Она моя, и я должен присматривать за ней.
Я залезаю в постель рядом с ней и снимаю повязку с ее глаз. Затем накрываю нас простынями, подтягивая ее ближе к себе и укутывая, как в защитный кокон. Я думаю о том, как она выглядела в той камере.
Губернатор, вероятно, получил ее имя как соучастника. Может он полагает, что это такой способ добраться до меня. Злость вспыхивает во мне. Затолкали ее в эту грязную камеру, черт побери.
Она лежит на животе, положив голову на одну руку, волосы, как темный нимб, разбросаны по подушке. Я сильнее оборачиваю одеяло вокруг нее, но это слишком. Слишком туго, и она шевелится.
— Грейсон, — шепчет она. Затем она прокладывает себе путь из кокона и находит меня, прижимаясь головой к моей груди. Мои руки обвивают ее, и она прижимается ко мне. — Не отпускай меня, — шепчет она, и мое сердце начинает биться сильнее.
— Не буду, — шепчу я, притягивая ее ближе и целуя в лоб.
Она прижимается всем телом ко мне, и я упиваюсь ею, мой член как сталь.
— Грейсон, — говорит она и целует мою шею.
На самом деле она не хочет этого. Это лекарство делает ее мягкой и безрассудной.
Но когда я смотрю на это, иногда мне кажется, что она на самом деле хочет меня.
Это как стодолларовая купюра с чернильной голограммой на ней. Когда наклоняешь ее в одну сторону, то видна просто уродливая чернильница, а если наклонить в другую, то в середине чернильницы виден Колокол Свободы, как будто здесь есть что-то сияющее и особенное, когда знаешь, что на самом деле там ничего нет.
Вот как я сейчас себя чувствую. Потому что я всего лишь кусок дерьма, похитивший и накачавший ее. И я знаю единственную причину, по которой ей нравится находиться в моих объятиях, — она находится под действием лекарств и раскована, поддается животным потребностям для комфорта и тепла. Но это, как чертов Колокол Свободы, который появляется внутри меня, когда она прижимается ко мне. И внезапно я хочу иллюзию. Я люблю иллюзию. Поэтому, я просто, мать его, принимаю это. Я захватываю в плен ее рот и пробую ее на вкус. И я запускаю руку под ее блузку, находя края ее кружевного лифчика, ощущая выпуклости ее груди под ним.