То, что я сказал, — существенно. Стоун всегда был главным, и меня это не напрягало, но мне нужно, что бы он понял, насколько я серьезен.
Он отпускает меня, достает свой пистолет и потирает его вдоль рукоятки.
— Ты меня понимаешь? — спрашиваю я после слишком долгого молчания.
— Именно из-за твоих слов я должен убить ее.
Чувство поднимается во мне, такое древнее, что я практически не распознаю его. Страх. Я боюсь так, как не боялся уже очень долгое время.
Если бы я был в форме, никто бы не прикоснулся к ней. Никто бы и никогда.
Но прямо сейчас я слишком слаб, и Стоун знает меня очень хорошо.
Борьба между нами будет угрожающей, и я не могу быть уверенным, что для нее все закончится хорошо.
Было время, когда мне бы и в голову не пришло поднять руку на Стоуна — моего друга, кровного брата, но вот он я.
Я смотрю на нее, такую уязвимую, прикованную, свернувшуюся калачиком. И тогда я осознаю, что ее уязвимость — самая властная вещь над моей жизнью — абсолютная власть, но не опасная.
Затем осознаю кое-что еще.
— Дело в тебе.
— О чем ты?
— Она чертовски опасна для тебя, не для меня.
Он приближает свое лицо к моему.
— Нет. Это для твоего блага и блага команды.
— Тебе просто не нравится, что это я взял ее, — шепчу я. — Вот, что тебе не нравится. Тебе не нравится, что я взял ее себе.
Я заглядываю через плечо, чтобы убедиться, что она по-прежнему спит, и понижаю голос.
— Кто-то, за кого я отдал жизнь, и кто теперь моя. Не твоя.
Он хватает меня за шею и наклоняется достаточно близко, чтобы поцеловать меня. Я ощущаю пистолет на своей челюсти.
— Ты собираешься убить меня сейчас? — скрежещу зубами.
— Мы достаточно давно сказали «нет» этому, — говорит он. — Мы сказали, что не будем делать этого. Никаких женщин. Только, чтобы потрахаться. И, безусловно, не брать их. И ты притаскиваешь гребаную заложницу прямо нам под нос. Я собираюсь убить ее ради тебя, и ты ничего не сможешь с этим сделать.
Он удерживает меня близко, рукой сжимая мою шею. Я смотрю в его глаза.
Прикованная, беспомощная, сейчас я вижу угрозу в нее.
Она — опасный путь, от которого мы все пытаемся держаться подальше.
— Я оставлю ее. Надолго.
Шок отражается в его взгляде. Очень сложно заставить Стоуна выглядеть шокированным, но сейчас он выглядит именно так.
Он жестко дергает мою голову.
— Что, твою мать, с тобой не так?
— Ты знаешь, что не так со мной. Ты знаешь, что ИМЕННО не так со мной. Единственное отличие состоит в том, что я больше не притворяюсь.
— Мы — не они, — говорит он.
— Это другое.
Он крутит пистолет на моем подбородке. Теплый и твердый. Ее пребывание здесь убивает его. Но я не могу позволить ей уйти, даже ради него. Моего брата по духу.
Я шепчу:
— Ты не знаешь, каково это, когда она твоя, и ты можешь сделать что угодно с ней.
Я знаю, что он представлял это. На что это было бы похоже.
— Вот поэтому я и должен ее убить, — говорит он, его горячее дыхание на моих губах.
— Все девушки, которых я когда-либо имел, трахал одну ночь — ничто, по сравнению… — я киваю в ее сторону. — Это все черно-белое. А это имеет цвет. Когда ты находишь кого-то, и ты понимаешь.
— Нет.
— Когда ты знаешь, что она твоя, Стоун… вся твоя.
Он замирает, сжимая мою шею, с пистолетом в другой руке. Он не хочет слышать это, но он на самом деле, на самом деле слышит. Я знаю, что то, что я делаю, — несправедливо, это как описывать шот отменного скотча алкоголику, который сдерживал себя на протяжении долгих лет, но он должен понять.
— Каждый раз, когда я думал убить ее или отпустить, я не мог сделать этого, потому что это чувствуется так чертовски правильно. И когда человек губернатора хотел пристрелить ее? Я был готов умереть за нее. И когда она голодна, или ей холодно…
— Прекрати это, — говорит Стоун.
Он сильный. Всегда таким был. Как и его имя (прим.ред. Stone с англ. — камень).
Нерушимый.
— Когда ей холодно, я тот, кто согреет ее. А когда она голодна? Когда мы были у Нейта, и я завязал ей глаза, я кормил ее черникой, выбирая лучшие из ягод… ты не знаешь каково это…
— Я знаю.
— Это не так, как с ними. То, что мы делали.
Он бросает на меня мрачный взгляд. Это еще одна вещь, которую мы не должны делать: говорить о том кровавом дне, когда мы восстали против наших похитителей. Жестокости этого.
— Это так же, как с ними, — говорит он. — Ты думаешь, это по-другому, потому что ты не держишь ее прикованной в подвале?