Когда солнце заблестело как слюда, мы проплыли пару километров по какой-то стремнине, где ток воды несся будто по желобу, где развевалось множество подводных трав, и как мы не запутались не понимаю! Наш плот, словно ледокол, продирался сквозь заросли. По берегам все это время тянулись маленькие елки, точно забор из кольев. Холодный воздух из ельника то и дело смешивался с горячим над рекой и от такого коктейля голова просто разламывалась. Эти наблюдения, ребята, совершенно точны; может быть я записал их не совсем удачно, второпях, зато здесь много чувства.
18Ночью было жарко и мы спали, накрывшись одной простыней. Котел, как обычно, занимал лучшее место в центре палатки. Кука, как всегда, храпел и брыкался. Слышали бы вы его «хррр-пффф». Да и эта теснота! Укладывались, точно килька в банке — полностью повторяли позы друг друга; стоило одному перевернуться, как и другим приходилось менять положение. Под утро я просыпался или от удушья или от того, что с шумом вскакивал полоумный Кука. Он, «человек действий», не залеживался. И что характерно, он не мог вылезти из палатки тихо. Ему обязательно надо было опереться своей лапищей на ваше лицо, лягнуть ногой в живот, наступить на руку, при этом он зевал с рычанием. Раза два тяжеловес Кука пытался встать осторожнее, но придавил нас еще больше… Иногда этот мучной мешок начинал вслух выяснять, чья очередь готовить завтрак, кто должен разводить костер…
То утро было пасмурным. Над водой туман стоял плотным слоем, как вата, и высоко, на уровне наших плеч. Представляете зрелище — прикрытая туманом река и над пеленой плывут обросшие головы?!
В жутком настроении мы плыли вслепую часа три. Мимо тянулись еле различимые песчаные валы и кусты, на которых, точно бахрома, висела тина. Потом перед нашим носом выросла масса мутного песка, усыпанного галькой, огромной, как страусиные яйца.
— Загрызи меня волк, уютная бухточка, — загоготал Кука и шмякнулся на берег. Его голос мы еле расслышали — так сильно туман поглощал звуки.
— Многообещающие слова. Целесообразно передохнуть и заправиться, — вздохнул Котел со страдальческим выражением на лице, и подзадоривая Куку, крикнул: — Узнай, как там насчет удобств, хочется пожить на широкую ногу, возвышенно!
Надо сказать, в солнечные дни Котел с утра прыгал, как козел и всем заговаривал зубы, а пасмурные дни наводили на него тоску, он подолгу не вылезал из-под одеяла, а когда вылезал, ходил туча-тучей и ныл, всячески показывая, что мир создан только для того, чтобы он страдал.
Тот день был понедельник — самый тяжелый день для Котла. Впрочем, еще в городе он говорил, что и вторник невыносимо тяжелый — надо втягиваться в учебу. Затем я заметил, что и среда и четверг ему тоже не нравятся — середина недели и, следовательно, нужен отдых. Короче, из всей недели Котел любил только пятницу, как преддверие свободных дней и джазовых компаний. Зато в субботу и воскресенье он преображался: ходил нафранченный, как жених, не умолкая болтал и гундосил джаз. Правда, иногда в воскресенье его приподнятое настроение держалось только первую половину дня, во второй он уже мрачнел и чем меньше времени оставалось до понедельника, тем больше его физиономия вытягивалась.
В то утро он распластался на плоту, точно приклеенный и наяривал на гитаре, а мы с Кукой усердно гребли. Повторяю, Котел — отпетый лентяй. В оправданье своей лени, он говорит, что грести, колоть, копать — не на пользу физического развития. Не те эмоции. На пользу только то, что в удовольствие. Например, бег трусцой по двум маршрутам: легкому и полутяжелому. Потому и плот для него был неким плавающим диваном. Короче, своим бездельем Котел довел меня до белого каления, но я не вышел из себя — только выдвинул мягкое, почти ласковое предложение:
— Котел! Ты не хочешь немного погрести?
— Чайник, это не очень хорошая шутка! Ведь видишь — я сочиняю музыку и разогнал фантазию, а ты гасишь ее. Я только хочу взлететь, как ты привязываешь мне гири. Да и куда спешить? Можно подумать нас ждут изнывающие от тоски невесты. Медленнее едешь — больше замечаешь, — Котел придал голосу интонацию обиды.
Это он ловко насобачился изображать! Если б еще и верил в то, что говорил! В общем, выкручивался как мог. Добавлю — у него на все случаи имелись четко отрепетированные мизансцены. Даже споры и те разыгрывал: перед тем, как спорить с Кукой, отходил в сторону, что-то записывал и уже вступал в бой «по бумажке». При этом в заключение, чтобы подчеркнуть свой, якобы благородный гнев, вытаскивал из кармана камень (заранее приготовленный) и швырял под ноги.