— Зря укокошил.
Не подумайте, что его мучили угрызения совести. Просто чирок оказался жестким — наверное, он спрятался в осоке, чтобы спокойно умереть от старости.
— Конечно зря, — откликнулся Котел. — И учти, в другой жизни будешь тем, кого убивал. Или даже просто обижал.
После этих слов Котла Кука на минуту задумался, но потом твердо заявил:
— Никакой другой жизни нет. Это говорил еще наш коллега Чехов.
Просушив одежду, мы погрузились на плот и отчалили.
20Река стала шире и временами шест уже не доставал дна. Стали попадаться моторные лодки, появилась судоходная обстановка: вехи, бакены, буи. Я-то блестяще знал лоцию и свободно разбирался во всей этой кухне, а для моих приятелей плавучие знаки, видимо, были елочными игрушками, иначе трудно объяснить поведение Куки — знай себе прет по фарватеру, хотя я не раз объяснял — маломерный флот не должен болтаться на судоходном пути. Кука правил совершенно безответственно, словно на случай столкновения нас ждали спасатели.
В одном месте, мы долго торчали около понтонного моста, ждали, пока его разведут, а развели его только когда с низовьев реки послышался сигнал буксира. Мы и еще какие-то лодочники — весь «москитный» флот проскочил быстро, а вот буксир пыхтел, топтался на месте с полчаса, и все это время у переправы стояли телеги и грузовики.
— Вот раздолбаи! Неужели здесь нельзя поставить мост на сваях?! — рявкнул Кука.
— Все можно, Кука, если есть хозяин, — причмокнул Котел. — У нас никто ни за что не отвечает.
«Какая в нем нескрываемая радость по поводу всяких нелепостей, недостатков, — подумал я. — По сути, он не уверен в себе, ведь сильный, великодушный человек всегда видит и положительное».
Здесь уместна вставка; правильней будет сказать — философское отступление. Я все думаю вокруг каждого человека есть облако: теплоты, обаяния, ума. Вокруг Котла было облако скуки, опасное зараженное облако, ведь известно — даже плохое настроение штука заразная, а тут такой разрушительный настрой! От Котла даже на расстоянии вытянутой руки веяло холодом. Своим брюзжанием он уже выводил меня из себя. Он трепался с утра до вечера и абсолютно ничего не делал. У Котла нет ни воли, ни энергии, ни мужества — одним словом никчемный, колючий субъект, правильно я говорю?
Недалеко от понтонного моста (ниже по течению) показались дома, одинаковые, как будто кто-то делал куличи; кое-где над трубами курчавился дым. Мы причалили около мостков, на которых старушка развешивала женское белье, огромное, как парашюты. У старушки были выцветшие глаза, а лицо в сетке морщин. Поздоровавшись с нами, она посоветовала привязать плот с другой стороны мостков, куда не заносило пену, а после нашего маневра, попросила поднести таз с бельем.
Вот что мне нравится в деревенских жителях — так это приветливость и то, что они сразу приезжего ни о чем не спрашивают, дают отдохнуть, освоится, говорят о том о сем, а уже потом, как бы между делом, заводят разговор о цели приезда.
Мы двинули вверх к домам по пружинящим настилам, утопающим в лопухах. По дороге Кука спросил у старушки, далеко ли от деревни райцентр (мы решили приобрести новую палатку и все, что утонуло). Старушка сообщила, что по тропе через лес всего восемь километров и предложила туда сгонять на велосипеде внука.
— Садись Котел на раму, прокачу с ветерком, — захорохорился Кука, когда мы вошли во двор старушки, и она кивнула на велосипед.
Котел замотал головой и попятился. Кука повернулся ко мне:
— Ну ты, Чайник, садись. Я в отличной форме, прокачу с комфортом!
Я сел на раму.
— Главное на велосипеде — звонок, — Кука потренькал, оттолкнулся, тяжело вскочил на сиденье, и мы покатили по деревне.
Вообще-то можно сказать, что Кука неплохой велосипедист, если бы еще умел поворачивать. Разогнавшись, он прохрипел:
— Облысеть мне совсем, но дуралеи пешеходы лезут под колеса!
Я посмотрел вперед, а он, недоумок, едет по настилу вдоль палисадников, и все шарахаются в сторону и кричат:
— Осторожно! Неуправляемый!
Я потянул руль на себя, чтобы направить машину на середину улицы, но болван Кука рванул руль в другую сторону, и мы врезались в забор. Велосипед застрял меж реек, Кука оказался по одну сторону забора, я по другую. К несчастью, я упал не на солому, а на доски, но к счастью, в них не было гвоздей. Велосипед не пострадал совершенно. (Как вы догадываетесь, Кука не признал, что дал маху; он вообще никогда не говорил: «я не прав, я ошибся», никогда ни за что не извинялся).